И вот мне кажется, Таня, что у нас с тобой сейчас именно такой случай.

– Не надо меня утешать! Приму, смирюсь, все сделаю. Ты даже не заметишь.

– Я другое имел в виду. Мы приняли, что у нас двадцать лет не было детей, теперь надо принять, что будет. А если родится даун, тоже придется это принять.

– И как мы тогда будем?

Федор пожал плечами:

– Как-нибудь, день за днем.

Он опустился на пол возле кресла, в котором сидела жена. Хотел признаться, что вспомнил, как принял на себя удар не потому, что был герой и хотел всех спасти, а просто иначе было нельзя.

И что бы они сейчас ни решили, это все равно не навечно, потому что жизнь идет своим чередом и заканчивается смертью для всех, кто был рожден. Все летит, меняется, и в этом потоке нельзя выгрести против течения, можно только правильно ставить паруса. А если не умствовать, то вообще все просто: горя бояться – счастья не видать.

Только, кажется, Таня и без него все это знает.

Он положил голову ей на колени, и Таня погладила его, как старого пса. Ладонь была холодной, Федор поймал ее и прижал к губам.

⁂Началось с вызова к заведующему кафедрой. Григорий Кузьмич отчитал Евгения как мальчишку за то, что при приеме на работу утаил такую важную информацию, и, будучи примерным марксистом-ленинцем, то есть по определению атеистом, предложил Евгению молиться, чтобы позорная информация о нем не распространилась никуда дальше кафедры.

Евгений подозревал, что молитвы тут не подействуют и слух пойдет по принципу лавины. Падает возле тебя пара маленьких камешков, и не успеваешь поднять голову посмотреть, что там, как ты уже погребен под грудой земли и камней.

Все-таки Владимир Яковлевич решил наказать строптивца и, похоже, не ограничился кляузой завкафедрой, потому что Евгений, проходя между корпусами, начал замечать на себе косые взгляды незнакомых сотрудников. Листая в библиотеке тематический каталог, он вдруг услышал, как две преподавательницы, которых он знал только в лицо, нарочито громко рассуждают о том, что общественными науками имеют право заниматься только лица с кристально чистой биографией, а библиотекарша присоединилась к ним со словами: «Ну знаете ли, наследственность еще никто не отменял».

Евгений ушел как оплеванный, так и не заказав журнал.

Он всегда держался на кафедре немного особняком. Коллеги считали его туповатым, потому что он не учился в университете, а он признавал их интеллектуальное превосходство, но к душевному общению не тянулся. Ему было скучно с этими людьми, и общих тем для разговоров, кроме учебного процесса, не находилось.

Теперь он из нелюдимого сотрудника превратился в изгоя.