Федор опустился на табуретку и задумался, чем же они с Таней будут ужинать, хотя есть ему совершенно не хотелось, наоборот, от запаха гари замутило.

Он выбросил кастрюльку в мусорное ведро.

В голове было пусто, и клонило в сон. Вот и хорошо, сейчас быстро попьют чаю с бутербродами, и в койку. И забыться до утра, а завтра будет новый день, в котором уже не надо принимать тяжелого решения.

В пачке оставалось совсем чуть-чуть заварки, он высыпал всю в фарфоровый чайник, смял пустую пачку и хотел выбросить, но ведро оказалось полно. С закопченного бока кастрюльки весело подмигивали вишенки, и Федор вдруг с болезненной ясностью вспомнил, что точно такой же рисуночек был у него на дверце шкафчика в детском доме. Абсолютно этот же самый. И нахлынули лавиной мокрые колготки, белый халат нянечки, запах подгоревшего молока, двухэтажные кроватки, заноза в пальце, которую жутко было вытаскивать, платок под шапку, и попробуй не надень, и длинный ряд жестяных раковин в умывальне. И стремительно полетела жизнь, вся вдруг уместившаяся в одну секунду, и вспомнил он наконец ту аварию, в которой едва не погиб.

Он достал кастрюлю обратно, отковырял от дна кое-какие фрагменты бывшей картошки, залил водой, чтобы отмокало, и вернулся в комнату. Таня так и не переоделась, только завернулась в плед и сидела в кресле, поджав ноги.

– Я тогда завтра возьму направление, да? – спросила она глухо.

– Ты знаешь, я наконец понял, почему так и не смог стать убежденным коммунистом, – проговорил Федор.

Татьяна взглянула на него дикими глазами:

– Ты прямо сейчас хочешь это обсудить?

– Да, Танюша. Понимаешь, вся эта хреновня, диалектика, тудым-сюдым, наверное, очень правильная штука и объясняет буквально все, но занимает слишком уж активную позицию. Мир насилия мы разрушим, новый мир построим, коммунизм победит, пятилетку в три года, соединим северные реки с южными морями, в Арктике вырастим кукурузу, на Марсе – яблоки. Человек, короче говоря, проходит как хозяин необъятной Родины своей. Не может наша идеология признать, что есть вещи, над которыми человек не властен, но они есть, и никакими лозунгами ты это не исправишь. В результате коммунист, столкнувшись с непреодолимым препятствием, начинает суетиться, страдать, искать виноватого и обходные пути или просто и незатейливо биться головой об стенку. Как же так, он же царь природы и вдруг не может рулить даже собственной жизнью."

"– Федя, ты чего добиваешься? Чтобы меня вырвало от твоей демагогии?

– Дослушай, пожалуйста. Я быстро. Просто хочу сказать, что бог вряд ли сидит на облаке у нас над головой, но зато у верующих есть такое мощное оружие, как смирение. Они понимают, что жизнь течет своим чередом и кое-что в ней приходится просто принять.