– Думаешь, это гарантия мудрости?

Федор пожал плечами:

– Нет, конечно, просто разрушительной энергии меньше. Нет уже того молодого задора…

– Надеюсь, что так.

– Ты, главное, плачь поменьше, а то он заранее будет думать, что мир – очень печальное и безрадостное место.

– Я постараюсь.

– Или черт его знает, раз хочется, то и плачь. Как есть, так есть…

Татьяна села и пригладила волосы:

– Знаешь, Федя, это, конечно, нехорошо, перекладывать ответственность за происходящее в семье с себя на общественный строй, но я подумала, что слишком уж у нас муссируется тема материнства. Не просто прибавление семейства, ой, как хорошо и радостно, нет. Материнство преподносится не как дополнение, а как замена. Ведь какой создается образ матери? Что тебе первым приходит в голову? Родина-мать зовет, а не веселая девчонка с коляской, верно? Мать – это прежде всего самопожертвование, отказ от всего во имя ребенка, но, с другой стороны, строгость, суровость и взыскательность. Ты родила ребенка не для того, чтобы он рос рядом с тобой, нет, ты обязана сформировать из него достойного члена общества, то есть научить его полностью игнорировать себя самого. В этом состоит материнский долг, а если ты только попробуешь растить свое дитя свободным, значит, ты безответственная родительница. С другой стороны, ребенок, находящийся под таким неусыпным гнетом, инстинктивно понимает, что что-то не так, но его ведут в детский сад, где он целыми днями распевает песню Энтина «мама – первое слово, главное слово в каждой судьбе», а в передышках рисует маму, читает рассказы Осеевой и поневоле пропитывается мыслью, что мама – это непогрешимая святыня, так что если он на нее сердится, то он маленький негодяй.

– Я не знаю, Тань. Я без родителей рос.

Татьяна снова обняла его.

– Только по моей судьбе не плачь, – улыбнулся Федор.

– Да как не плакать, если ты голодный пришел, а я тебя своими истериками кормлю.

– Ладно, ладно. Сейчас творога поедим. Кальций полезно.

Только Федор собрался встать, как зазвонил телефон.

– Це Зейда, – сказали в трубке суровым голосом, – выбачьте, но треба поговорить.

Федор поморщился. Он хорошо относился к Виктору Николаевичу, но тот порой наглел и забывал, с кем разговаривает.

– Це терминово, – добавил Зейда, и пришлось разрешить ему прийти.

Таня ушла в спальню, а Федор с гостем сидели в кухне и гоняли пустой чай. История, которую рассказал Виктор, поразила Федора. Он знал, что служители закона порой позволяют себе лишнего, активно не одобрял рукоприкладства, боролся с ним, но считал, что грешат этим только опустившиеся сотрудники с тяжелой профессиональной деформацией.