Предполагал, что она попытается сбежать, но не думал, что она заберёт с собой сына. Элена вышла за меня, чтобы получить магию. Ей повезло, что драконьи боги отметили её для меня, так что она получила всё, что хотела. Поставил лишь одно условие: никакой магии, пока она носит Кселарона. Она не стала меня слушать.

— Рильда сказала мне, что у Элены был какой-то план, — вспоминаю я. — Она не объяснила ей, как мы пройдём сквозь туман, но, кажется, она была уверена в результате.

Кристард смотрит на задремавшего сына. Его взгляд неожиданно темнеет. Когда он отвечает, его голосом можно остудить комнату в жаркий летний день.

— Я оставил на ней печать, блокирующую магию, когда поймал во время очередной практики. Снял после родов, но с её слов сила вернулась к ней не в полной мере. Знаю, что после рождения ребёнка у женщин бывает помешательство, так что не придавал значения крикам, что ребёнок забрал себе её силу, хотя это не так. Кселарон станет драконом, у него будет своя. И, похоже, его настоящей матери это не нравилось.

— К чему ты ведёшь? — тихо спрашиваю я.

— К тому, что теперь догадываюсь, почему она сбежала не одна. Она хотела использовать сына, чтобы пройти туман.

Перед глазами появляется та жуткая белёсая преграда, и ветер, который, кажется, может сорвать мясо с костей. Единственное, чего можно было желать, взглянув на неё — бежать и как можно дальше.

Я услышала Кристарда, когда он сказал, что Элена хотела использовать сына, чтобы пройти. Но сердцем я принять то, что она хотела погубить этого малыша, я не могу.

И, кажется, тоже начинаю злиться на неё.

Выходит, Кристард был ещё мягок с этой дрянью?!

Кажется их мир врос в меня, не позволяя даже задуматься о возвращении. Что если я вернусь, а она снова окажется здесь?

Она передаёт мне уснувшего сына, указав взглядом на колыбель. Без опасений, без намёка, что он следит за мной и проверяет.

Он отдал мне сына, потому что доверяет.

— Ты говоришь об этом так... спокойно, — я перекладываю ребёнка в его кроватку и поднимаю на Кристарда глаза. — Понимаю, что я отношусь к Кселарону лучше, но всё же. Как будто для тебя неважно то, что я самозванка.

В груди разливается странная смесь обиды и облегчения. Не нужно больше притворяться, и обиды оттого, что моя тайна, оказывается, и не была такой уж тайной.

Кристард притягивает меня ближе к себе. От него пахнет кожей, травами от лекарств и чем-то терпким, похожим на хвою. Этот запах стал для меня странно знакомым, почти родным.

— Хоть мне и подходило тело Элены, — говорит он тихо, глядя на свои руки, — я никогда не любил её душу, как и она мою.

Что-то в его словах заставляет меня внутренне съёжиться. «Подходило тело» – звучит так... отстранённо. Словно Элена была лишь удобным сосудом, не более.

— Между нами был договорной брак, — продолжает он.