Казалось бы, после работы в клубе меня трудно зацепить подобными гадостями, но… Сейчас почему-то задевает так, что сердце кровит. — Пусти, говорю!

Вместо этого Тихомиров ловит пальцами мое запястье и стискивает его с такой силой, что кажется, будто намерен переломить мне кости.

— Любые отношения внутри команды запрещены. Учти это. Трахаться с кем-то из своих парней я тебе не позволю.

Если бы он меня ударил, было бы не так больно. Похоже, кто-то решил напомнить, что самую сильную боль причиняют именно слова. Только жаль, я никогда этого не забывала.

— Сейчас же отпусти меня, Тихомиров! И никогда не смей прикасаться.

В противном случае свои права буду защищать я.

Начхать ему. Кто я против него? Пустое место.

— Ты меня поняла?

Если не отвечу, он в самом деле сломает мне запястье?

— Поняла!

Когда Тимур, наконец, отпускает и дает пройти, меня буквально колотит. Сомневаюсь, что смогу спокойно разговаривать с Мишей. Но и оставить его не могу. Без того долго сидел один.

— Привет, медвежонок, — каким-то чудом удается продышаться. — Не скучал?

— Немного. О чем вы говорили? — спрашивает, когда Тихомиров проходит мимо нас.

Слава Богу, не возвращается на свое место. Может, он все-таки катапультируется? Желательно прямо сейчас над океаном.

— Обсуждали условия работы, малыш.

— Разве вы не сделали это дома?

— Не совсем. Остались некоторые вопросы.

— Понятно. Можно мне уже встать? Тимур сказал, сидеть все время пристегнутым не нужно.

Чертов Тимур…

— Ненадолго, медвежонок, — разрешаю, скрепя сердце.

11

Птичка

Тихомиров объявляется не раньше, чем за полчаса до посадки. В футболке и рваных светлых джинсах и с влажными, словно только из душа, волосами.

Я видела на фотографиях, что за эти годы у Тимура появилось много татуировок. Но вживую, не считая тех, которые закрывают кисти до костяшек, вижу их впервые. Одна его рука забита полностью, а вторая — до локтя. Мне интересно, что именно там изображено, и каков их смысл, но разглядывать неудобно.

Могу сказать только, что впечатление он производит неизгладимое. Устрашает и вместе с тем вызывает дурацкое волнение. Тихомиров же ведет себя так же отстраненно, как и утром. Только указывает, где мы с Мишей можем сменить одежду, и утыкается в телефон.

Оказывается, что на борту самолета есть спальня и ванная. Интересно, почему он сразу в этих апартаментах не закрылся, а сидел с нами? Хотя нет, неинтересно! Не хочу его понимать.

Переодеваю Мишу в летний костюм и, наказав никуда без меня не уходить, вхожу в ванную. Оставляю дверь приоткрытой. Периодически поглядывая в оставленную щель, стаскиваю зимнюю одежду.

— Все нормально? Миша? — кричу, оставаясь в одном белье. Ничего я не параноик, как сказал Тихомиров. Просто это же самолет. Естественно, что я переживаю.