— Зачем ты это сделал? — выпаливаю сердитым шепотом.

— Твой ребенок хотел в туалет, я должен был позволить ему уссаться?

Стоит ли отмечать, что после этого вопроса и очередного обезличивания я прихожу в бешенство? Официально — я готова его ударить.

— Ты должен был меня разбудить! А не водить Мишу по всему самолету, зная, что я не разрешала этого делать!

— У тебя что-то с головой, Птичка, — замечает Тимур как бы между делом. Я киплю, а он, разговаривая со мной, словно делает мне одолжения. Мудачина! — Опекаешь пацана, будто параноик.

— Даже если и так, тебя это не касается.

Потому что, да, ты верно говоришь — это мой ребенок, — задыхаюсь от злости. — А ты не знаешь, что такое быть родителем! Ни за кого не несешь ответственности! Не можешь адекватно оценивать опасность! Не можешь указывать мне!

— Остынь, ладно? — тон Тихомирова меняется. Он начинает злиться. Даже шагает еще ближе, заставляя меня отступать. Медведь, блин… Считает, что в жизни можно вести себя так же, как на ринге. Заталкивает в угол, сдвигая брови, наклоняется и впивается взглядом. — Займись лучше реальными проблемами своего пацана. В его возрасте уже пора ссать стоя.

Иначе другие дети будут над ним смеяться. Если еще этого не делают.

Сын ничего такого мне не рассказывал… Но он и не скажет, не станет жаловаться. А я, признаться честно, не задумывалась, что должна настаивать и учить его мужскому способу опорожнять мочевой пузырь. Предполагала, что это происходит как-то естественно и непринужденно.

Ничего удивительного, что после едкого замечания Тихомирова я чувствую себя никудышной матерью.

— Миша тебе что-то говорил? — выдыхаю встревоженно, забывая на мгновение о своей злости.

— Нет.

— А ты ему? Надеюсь, не комментировал, что и как он делает неправильно?

— Я похож на идиота?

Вообще-то, да!

— Ладно, — бросаю резковато. — Думаю, мы друг друга поняли. Дай пройти, — упираюсь ладонями в его каменную грудь, но он не отступает."

"— Если бы ночь напролет не кувыркалась со своим хахалем, не отрубилась бы на пять часов в самолете и следила бы за своим ребенком сама, — грубо цедит мне в лицо, и моя кожа загорается. Девяносто девять процентов ожогов. Чертов Тихомиров! Ненавижу его! Подавляя работу иммунной системы, задевает и внутренние органы.

Сердце стучит так неистово, что, я уверена, одинаково хорошо слышно его и в России, и в Америке. Межконтинентальный парад, черт возьми. — Думаешь, я рвался нянькаться с твоим ребенком? Я пробовал тебя разбудить, но ты словно в кому впала. Хоть ори, хоть стреляй, — не менее жестко выдыхает мне в лицо. — Тяжело было прощаться, да? Может, и не стоило со мной лететь, если так трудно было соскочить с хрена этого кучерявого?

— Пусти, — выпаливаю только это слово, потому что больше ничего не могу сказать.