— Так вы хорошо попросите.

Тимур переводит взгляд на мое лицо и со всей серьезностью спрашивает:

— Будем третьего делать?

— Боже, Медведь, — смущаясь, заикаюсь я. — Подожди… Дай этого родить.

Вечером, когда мы с Тимуром остаемся вдвоем, он признается, что сильно волновался там, в кабинете женского доктора.

— Давно я не чувствовал себя таким бесполезным идиотом. Когда она стала задавать тебе вопросы по здоровью и первым родам, понял, сколько в этом деле нюансов… Еще раз убедился, что нахрапом нельзя. А я сделал. Второй раз.

— Ну… — вздыхаю я, не в силах поднять на него взгляд. — Первый раз ты же не специально.

Какое-то время оба молчим. Мне так тяжело даются эти паузы. Но, к сожалению, никого из нас нельзя назвать говорунами. Я долго думаю над каждой фразой. Чаще всего, до появления Тимура, составляю костяк диалога. Правда, он, к сожалению, редко совпадает с тем, какую тему затронет Тихомиров.

Вот и сейчас, едва я немного расслабляюсь, спрашивает:

— Ты все еще сердишься на меня? За то, что я не спросил и кончил…

— Ай, Медведь, — подпрыгиваю на месте, словно ужаленная.

Подпрыгиваю, а Тихомиров ловит меня и притягивает к себе.

— Что не так? — смеется.

Весело ему!"

"— Я просто… Не ожидала! Ты застал меня врасплох своими пошлостями!

— Какие тут пошлости? Помнится, ты сама так выразилась, сразу после того, как я кончил.

— Ты специально, что ли? Прекрати!

— Ответь мне, — не переставая улыбаться, прижимается к моему лицу своим лицом. — Сердишься?

— Нет… Не сержусь, Тимур, — признаюсь я. — Но больше так не делай…

Закончить не успеваю, потому что он запечатывает мой рот поцелуем.

44

Птичка

— У меня круто получается!

После тренировки уже час прошел, а Миша никак не нарадуется своим первым боксерским перчаткам. Мы с Тимуром неторопливо бредем вдоль океана, сын же то и дело забегает подальше и быстро шагает к нам задом наперед.

— Правда, пап?

— Правда, сын, — низкий, чуточку хрипловатый голос Тихомирова сейчас звучит с какой-то особой теплотой. И смотрит он на нашего малыша так, что у меня сердце сжимается. — Правда.

Миша, вполне очевидно, тоже видит и чувствует это исключительное отношение со стороны отца. Улыбается еще шире мой сынок. Щечки краснеют от удовольствия. Глазки светятся восторгом.

— Я тебя люблю, папочка, — говорит это так просто и так искренне, а мы с Тимуром оба застываем без движения и не знаем, как реагировать.

Вижу, как это признание пробирает Медведя. Он слегка морщится, взволнованно сглатывает, сжимает губы и тянет носом воздух с таким выражением лица, словно испытывает физическую боль. Справляется, а я не могу. Именно из-за его реакций меня пробивает дрожь. Глаза слезятся. Приходится усиленно моргать, чтобы побороть эту слабость.

— А я тебя, сын.