Но если подойду к ней, чем еще я рискую?

А еще важнее вопрос, рисковал ли я этим потому, что хотел рискнуть? Говорил ли себе, что забочусь о ее духовном развитии лишь для того, чтобы быть рядом с ней?

Я решил, что нет. Это неправда. Истинная правда была намного хуже. Я был неравнодушен к ней как к человеку, заботился о ее душе и хотел трахнуть ее, а это являлось залогом чего-то более худшего, чем плотский грех.

Это была прямая дорога к любви.

Я решил подойти к ней, но лишь для того, чтобы познакомить с лидером женской группы, предложить Поппи обратиться за советом к ней, а не ко мне, и тогда, хотелось бы надеяться, пределом нашего взаимодействия станут лишь эпизодические мессы.

Поппи пристально смотрела на алтарь, когда я подошел к ней.

– Там внутри кости?

– Мы предпочитаем использовать термин «мощи». – В моем голосе снова появился этот непреднамеренно глубокий тембр. Я прочистил горло.

– Звучит мрачновато.

Я указал на распятие с изображением Иисуса в его самом кровавом, искалеченном и замученном виде.

– Католицизм – мрачная религия.

Поппи повернулась ко мне с задумчивым видом.

– Думаю, это мне и нравится: ее суровость, неподдельность. Она не скрывает правды о боли, печали или чувстве вины, а, наоборот, делает на них упор. Там, где я выросла, с подобным ты не столкнулся бы. Ты бы глотал таблетки, пил, подавляя все свои чувства, пока не превратился бы в дорогую оболочку. Этот путь мне нравится больше: противостояние трудностям.

– Это подвижная религия, – согласился я, – религия действий: ритуалов, молитв, жестов.

– Именно это в ней тебе и нравится."

"– Что она подвижная? Да. Но мне также нравятся и сами ритуалы.

 – Я оглядел церковь. – Мне нравятся благовония, вино и песнопения. Они кажутся такими древними и священными. И в ритуалах есть нечто такое, что каждый раз возвращает меня к Богу, каким бы отвратительным ни было мое настроение, как бы сильно я ни согрешил. Как только я начинаю совершать их, все это словно исчезает, как будто оно совершенно неважно. А это не так. Потому что, каким бы жестоким ни был католицизм, это также религия радости и единения, она напоминает нам о том, что печаль и грех больше не могут нами управлять.

Поппи переступила с ноги на ногу, задев балеткой мой ботинок.

– Единение, – повторила она. – Точно.

На самом деле прямо сейчас я чувствовал связь. Мне нравилось обсуждать с ней религию, нравилось, что она понимает ее, понимает так, как не понимают многие прихожане, посещающие церковь на протяжении всей своей жизни. Я хотел говорить с ней весь день, слушать ее весь день, засыпать под ее хрипловатый голос ночью… «Не-е-ет, Тайлер, это плохие мысли».

Я прочистил горло.