Или, по крайней мере, довести себя до такого состояния, чтобы я не мог думать о насущном.

– Тебя что-то беспокоит, – решила Милли, усаживаясь за стол и сложив руки вместе. Кожа ее рук была морщинистой и тонкой, пальцы украшали старые кольца. Кто-то однажды сказал мне, что она была одной из первых женщин-инженеров в Миссури и занималась геодезией для правительства во время строительства системы межштатных дорог через Средний Запад. Учитывая серьезный взгляд, которым она смотрела на меня сейчас, и проницательные глаза, примечавшие каждую деталь на моем лице, в это было легко поверить.

Я попытался выдавить из себя непринужденную улыбку. Стоит признать, у меня приятная улыбка. Она является моим самым эффективным оружием, хотя в эти дни я использую ее больше против прихожан, чем своих сокурсниц.

– Это просто жара, Милли, – ответил я, собираясь встать.

– Не-а. Попробуй что-нибудь более убедительное, – велела она и кивнула на стул. Я снова сел и начал ерзать, как ребенок. (Да, Милли оказывает на меня такое влияние. Наш епископ как-то пошутил после встречи с ней, что она могла бы быть матерью-настоятельницей в монастыре лет сто назад, а я лишь дополню, что мне было бы очень жаль любую монахиню, окажись та у нее в подчинении.

)

– Все нормально, – повторил я, придав голосу беззаботность. – Честное слово.

Она потянулась через стол, накрыв мою большую руку своей худенькой и морщинистой.

– Знаешь, несмотря на мою старость, я отлично вижу, когда люди лгут. Итак, насколько помню, ты отвечаешь за целый приход. Ты ведь не стал бы лгать одному из своих прихожан?

Если бы речь шла о том, что я чуть не занялся сексом на полу в своей церкви? Меня окатило новой волной вины, когда я понял, что сейчас усугубляю свои грехи.

Я лгал, и лгал хорошему человеку, который ничего не делал, кроме как заботился обо мне. Внезапно мне захотелось рассказать Милли о сегодняшнем происшествии, о последних двух неделях, об этом новом искушении, которое считалось самым древним на Земле.

Но вместо этого я уставился на наши руки и молчал, потому что был гордым и не испытывал необходимости оправдаться, а еще я ужасно злился на себя. И это еще не все.

Я жаждал повторения. Я хотел Поппи снова.

И если бы я кому-то рассказал о своем грехе, мне пришлось бы отвечать за содеянное. Я был бы связан своим обетом и обязан вести себя прилично.

Но Поппи Дэнфорт вызывала у меня совершенно противоположную реакцию.

Однако, поддавшись искушению, я мог бы потерять все: работу, окружение, долг, память сестры и, возможно, даже свою бессмертную душу.

Я опустил голову на руку Милли, осторожно, чтобы не надавить на ее хрупкие кости, но отчаянно нуждаясь в утешении.

– Я не могу говорить об этом, – сказал я в стол.