Разве я мог претендовать на ее время, если сам мог предложить ей только украденные обрывки своего? Я был не из тех любовников – или кем я ей приходился, – кто хотел, чтобы она отчитывалась за каждую свою минуту, за каждую мысль, в ревнивой надежде, что это сохранит ее верность. Даже если бы у меня было право требовать от нее верности (чего у меня не было, учитывая, что я был по-своему неверен, изменяя ей с церковью), я все равно бы так поступил. Любовь дается свободно и безоговорочно – это известно даже мне.

Кроме того, Стерлинг желал именно этого. Он хотел, чтобы я кипел от злости, чтобы я размышлял о его победе, но я не собирался доставлять ему такое удовольствие и не хотел обижать Поппи, выдвигая обвинения посредством коротких сообщений или голосовой почты.

"

"Разговоры могли подождать до ее возвращения. Это было разумным поступком.

Но, как ни странно, наличие плана действий (или, так сказать, плана бездействия) не помогло. Я пытался смотреть телевизор, читать и даже спать, но в каждой паузе между репликами, в каждом абзаце появлялась эта фотография Поппи и все непрошеные, ужасные образы того, как они со Стерлингом разговаривают, ласкают друг друга и занимаются сексом.

В конце концов я махнул на все рукой и спустился в подвал, где поднимал гантели и делал приседания, пока луна не начала садиться. Затем я осушил полстакана виски Macallan 12 и лег спать.

В то утро я проснулся не только с болью в мышцах, но еще и с муками совести, а в телефоне по-прежнему не было пропущенных звонков или сообщений. Я предался тихой фантазии, как брошу его в кастрюлю с кипящей водой или, может быть, засуну в микроволновку (наказывая его за все, что пошло чертовски неправильно за последние двадцать четыре часа), но вместо этого решил оставить его дома, когда отправился готовиться к мессе, а после нее – к блинному завтраку.

Утро прошло как в тумане, особенно после того, как Милли рассказала мне о звонке Поппи, сказавшейся больной и предупредившей, что не сможет присутствовать на волонтерской работе (ее слова сопровождались не совсем уничтожающим, но, безусловно, сердитым взглядом, а я, должно быть, выглядел довольно жалко, потому что она смягчилась и перед уходом сдержанно поцеловала меня в щеку).

В субботу после полудня я обнаружил себя совершенно ничего не делающим, но пытающимся отгородиться от своих чувств, и знаете что? Я решил: мне необходимо еще немного поработать.

И выпить. Это тоже.

Наконец-то закончив уборку в церковном подвале, я вернулся домой и увидел, что епископ Бове снова звонил и прислал мне абсолютно непонятное текстовое сообщение, в которое, как я предположил, случайно затесалось несколько смайликов.

Я должен был ему перезвонить.