Поговаривали, будто в ней собраны все наиболее смертоносные тайные приемы десятка национальных школ единоборств, включая карпатскую, среднеазиатскую и отчасти китайскую; свел же их в систему раскаявшийся и прощенный абрек Тотем Шошонов, заодно присовокупивший к ней несколько совсем уже изуверских приемов, позаимствованных им во время скитаний среди диких курдов.

Воображение дорисовывало живописные и жутковатые подробности. О рукосуе уважительно шептались, чему Третье отделение нимало не мешало — напротив, поощряло шепотки. А на самом деле никакого рукосуя не было, как никогда не было и мифического абрека Тотема Шошонова.

Было в общем-то немногое: десятка полтора несложных приемов обороны от противника, вооруженного ножом, саблей и револьвером, и еще меньше китайских фокусов, основанных на знании особых точек человеческого тела. По чести говоря, при подготовке кадров для Третьего отделения куда более серьезное внимание уделялось стрельбе, фехтованию и верховой езде. Остальное — факультативно, если угодно. За свой счет.

Но рукосуй был полезен, как полезен всякий жупел при умелом его использовании.

Рукосуя боялись. Существуя лишь в легендах, он тем не менее давал сотруднику Третьего отделения неоценимое психологическое преимущество в критические моменты. Иной раз противник бросал оружие еще до боя и слезно молил о пощаде.

Зато рукосуй ничем не мог помочь в стране, где о нем никто сроду не слыхивал.

Комнаты оказались в конце коридора — вторая и третья от тупика. Проводив постояльцев, служанка удалилась, над чем-то хихикая.

Комнатушки оказались крошечными — пеналы, а не комнаты. Никакой мебели, если не считать ящичков вдоль стен и деревянных чурбачков, служивших, вероятно, подушками и, значит, к мебели не относящихся.

Тускло горела свеча в засиженном мухами стеклянном светильнике. Еропка открыл ящичек — из него выпало нечто похожее на спальный мешок, употребляемый полярными исследователями и адептами новомодного увлечения альпинизмом.

— Футон, — шепотом пояснил граф. — В нем спят.

— Басурмане, — определил Еропка. — А кровать-то где?

— Зачем тебе кровать?

Из крайней комнаты слышался храп. Тому, кто строил гостиницу, вероятно, и в голову не пришло бы, что решетчатые перегородки, затянутые бумагой с полинявшими хризантемами и цаплями, должны хотя бы в минимальной степени ослаблять ненужные звуки.

Возможно, сейчас это было преимуществом. А возможно, и нет.

— Занимай эту, — приказал Еропке граф, указав на смежную с храпуном комнату. — И ни звука. Ты спишь, понял? Но не спи.

— Заснешь тут, как же…

Еропка ушел. Всей гостинице было слышно, как он шумно устраивается спать и недовольно бурчит, ругая косоглазых нехристей, кладущих голову на деревяшку вместо пуховой подушки.