Как-то я проснулась, а его не было, просто не было и все. Вокруг море, лодка мерно покачивается на волнах, а я стою и чувствую подступающую панику, оттого, что он пропал. Через несколько минут он забрался на высокий борт, и я накинулась на него с кулаками. Это было настолько несвойственно мне, но даже не отрезвило осознание недостойного благородной дамы поступка. Просто мне было страшно потерять его.

Флэй тогда не стал прибегать к своему излюбленному методу моего успокоения и издеваться. Обнял и долго удерживал, пока мое дыхание не выровнялось. И тогда прозвучало его первое признание.

— Мне тоже страшно потерять тебя, — сказал он, прижимаясь щекой к моим волосам. Он понял меня без прямого объяснения моего недостойного поступка.

— Почему? — я вскинула на него заплаканные глаза.

Сын Белой Рыси осторожно стер ненужную влагу с моего лица, поцеловал в кончик носа и улыбнулся, произнеся так, словно объяснял ребенку, почему качаются деревья:

— Потому что люблю тебя, тарганночка.

Это были самые желанные слова, которые я мечтала услышать от него, но вдруг растерялась и прошептала:

— Я тебя тоже люблю.

— Я знаю, маленькая, — улыбнулся этот невыносимый мужчина и щелкнул меня по носу, чем привел в чувство.

Я замахнулась, чтобы шлепнуть его по руке, но Флэй перехватил мою ладонь и так же, как сегодня поцеловал, затем прижал к себе и едва слышно произнес:

— Солнышко ты мое глупенькое.

— Глупенькое? — возмутилась я.

— Умненькое бы сразу заметила веревку, — и он указал на веревку, свисавшую за борт. — И поняла, что я всего лишь решил быстро искупаться.

— Ненавижу тебя, — фыркнула я.

— Врешь, — засмеялся мужчина, и я вздохнула, признаваясь:

— Вру. Бессовестно и нагло.

Это был самый необыкновенный месяц в моей жизни, наполненный множеством мелких, но событий. Для начала я научилась есть сырую рыбу, потому что готовить ее было негде. В лодке имелся гарпун, с помощью которого Флэй ловил морских обитателей. Мне так нравилось смотреть на него, когда, обнаженный по пояс, он застывал с занесенным вверх гарпуном. Мужчина мог так стоять очень долго, затем удар, и он достает трепыхающуюся рыбину. Это было такое красивое зрелище, и в то же время жалостливое. Рыбу мне всегда было жалко, но желудку требовалась пища.

Еще была сеть. Ее мой дикарь крепил к лодке на ночь, а утром доставал, пусть с небольшим, но уловом. Флэй чистил, разделывал ее, убирал кости и давал мне, сначала маленькими кусочками вкупе с провиантом, что нам передал Дьол перед отправкой в море. В мешке мы нашли хлеб, вяленое мясо, флягу с водой и еще по мелочи. Хлеб мой дикарь нарезал на тонкие полоски и высушил, объяснив, что сухари у нас сохранятся дольше.