Через три минуты переговоров в отдалении от свиты Мячев махнул своим «утюгам» рукой:

— Пропустить!

Степан стукнул снаружи в дверь:

— Алексей, открой.

Тот впустил его в мастерскую и снова запер дверь на засов.

— Дурья башка! — заревел Горсткин с порога. — Я же сказал тебе сидеть дома и не высовываться! Всю Москву решил перестрелять?

— Извини, так получилось. Увидал вот его в твое окошко, случайно, и побежал следом. Ты взгляни…

Горсткин подошел к Буффаленку, глянул — и обомлел. Развернул за плечи к окну, ахнул, прижал руки к груди:

— Это ж Федора сын! Откуда он?

— Приехал из Америки искать отца.

— Ты уже сказал?

— Да. И про братика двухгодовалого, и про Полину Аркадьевну.

— Федора сын! — Горсткин обежал вокруг подростка, ошалевший от счастья, потом вдруг обнял его, прижал к груди. Отпустил, снова забегал, затараторил:

— Мы с батькой твоим состояли большими приятелями. И дядя Алексей тоже. Тут много кто в Москве кинется тебе на шею — такой уж у тебя отец был! А как ты в Никитниках-то оказался? Случайно, али нет?

— За ним следили двое, с оружием, одетые как иностранцы, но оказались русские.

Здоровые, черти… Кто они были, Федь?

— Долго рассказывать. Давайте выберемся отсюда и поедем побыстрее к моей семье; там все сразу и объясню, с самого начала…"

"Горсткин выпустил духовного портного с подмастерьем из погреба и дал перепуганному хозяину четвертной билет, чтобы молчал и не жаловался. Когда они все трое вышли в переулок, мячевских громил уже не было. Поехали сразу на Волхонку, к Полине Аркадьевне. Челубея Лыков оставил в мастерской староверов, чтобы не услышал чего лишнего про его настоящую службу.

Они засиделись на Волхонке до глубокой ночи.

Маленький Санятка уже давно спал, вдова, счастливая и заплаканная одновременно, без устали хлопотала вокруг своего новообретенного второго сына. Она сразу же, как пришла в себя, заявила, что Федор будет жить в их доме, и тот согласился. Чувствовалось, что дело у них слаживается, мальчишка мечтает о семье и, через какое-то время, научатся они жить втроем…

Внешнее сходство сына с отцом было поразительно. Буффало, вылитый Буффало, только очень молодой, еще подросток. Лыков наблюдал за ним из угла, и все происходящее казалось ему нереальным; как будто это хороший, счастливый сон, но он пройдет, и счастье вместе с ним… Умер человек, любимый ими всеми, и уже оплакан, и самый образ его стирается из памяти, вытесняется насущными делами — и вдруг он вернулся! Пусть не он, но кровь и плоть его, и знакомая улыбка, и даже в повадках проступают забытые было черты.

Удивительно. Алексей осмотрелся и заметил, что все наблюдают за Буффаленком так же, как и он, и одинаково улыбаются… Прошлое, которое никогда не возвращается, вдруг вернулось.