Попутно будет одобрено государем и, следовательно, легализовано перед министерством сотрудничество Благово с Военно-Учёным комитетом.

Примерно через час в дверь постучали, и Несвицкий втолкнул в кабинет закованного в наручники поляка. Злой, лицо покрыто красными пятнами, галстук уехал на спину… Увидев Енгалычева, арестованный неожиданно успокоился, даже усмехнулся и смотрел теперь на всех уже высокомерно-презрительно.

— Смотри, Паша — перед нами настоящий шляхтич, — недобро сощурился генерал. — Гонор — вот главное национальное богатство Ржечи Посполитой. Лях и умирает, а ногами дрягает…

— Да. А унижать связанного человека — вот любимое занятие русских генералов, — отрезал Збышко-Загура. — Потому, как безопасно — в морду не дадут.

И Енгалычев сразу осёкся.

— Вы знаете, за что вас сюда доставили? — спросил у поляка Благово.

— Не имею понятия. Точно не ошиблись? Я коллежский советник, старший делопроизводитель Петербургского Отделения по охранению общественного порядка и спокойствия."

"— А заодно английский шпион, подготовляющий цареубийство в сговоре с великим князем Владимиром Александровичем руками бандитов Лобова и Пересвета.

Збышко-Загура застыл, как от удара, но уже через секунду его лицо приняло безразличное выражение; он сел без разрешения на стул.

— Как видите, мы знаем всё. И про вашего начальника подполковника Судейкина. И про сэра Адриана. Даже про поручика Громбчевского, такого же, как вы, предателя. Планам вашим не суждено сбыться, Загура. Выражаясь проще — всё кончено.

Поляк молча и равнодушно смотрел в стену.

— По законам Российской империи за приготовление к цареубийству полагается смертная казнь через повешение, — вступил в разговор Енгалычев. — Вы можете спасти себе жизнь — тюрьмы, понятно, не избежать, но жизнь! слышите? жизнь ещё можно сохранить. Если дать полное признательное показание. Особливо про великого князя.

— Я человек поржёндный… как это по вашему? порядочный. Знал, на что шёл и приму то, что заслужил по вашим законам. А показаний никаких от меня не получите!

— Вы действительно готовы умереть? — в упор спросил Благово. — Вот так, без дураков? За честолюбца Судейкина, негодяя Владимира Александровича Романова?

— Я думал, вы умнее, господа, — брезгливо скривился поляк. — Плевал я и на них, и на вас. На всю вашу немытую Россию. Я готов умереть за свободу моей любимой Польши, и будьте спокойны — сделаю это достойно. Когда-нибудь — пусть я до этого не доживу — поляки сбросят русский хомут со своей шеи. Еще лет двадцать, много тридцать, и это случится. Вы погубите себя сами. Извне Россию не победить, но в этом и нет нужды: вы, русские, сделаете всё за нас. Те силы, что убили Александра Второго, восстановят своё влияние.