Я, должно быть, не сжала другую достаточно сильно.

— Нет, это просто … мой утренний жар.

Я пробую шутку на вкус, верчу ее на языке, словно говорю на неродном мне языке. Кристина смеется, наверное, немного сильнее, чем заслуживает мой комментарий… но я ценю усилие. Юрай прыжками перемещается ближе к краю кровати.

— Быстро подвожу итог, — говорит он, жестом указывая на меня. — Ты чуть не умерла, садист с милыми анютиными глазками спас тебя, а теперь мы все ведем серьезную войну вместе с нашими союзниками — Афракционерами.

— Милые анютины глазки? — переспрашивает Кристина.

— Сленг Бесстрашных, — ухмыляется Линн. — Задуманный, как серьезное оскорбление, только никто его больше не использует.

— Потому что это очень обидно, — подтверждает Юрай, кивая.

— Нет. Потому что это звучит настолько по-идиотски, что не один Бесстрашный в здравом разуме не будет использовать это слово. Подумай сам… Милые анютины глазки? Тебе что, двенадцать?

— С половиной, — поправляет он.

Я чувствую, что их шутки мне на пользу, поэтому мне нечего сказать, я могу только смеяться. И я смеюсь, достаточно, чтобы растопить лед, образовавшийся у меня в желудке.

— Там внизу еда, — сообщает Кристина. — Тобиас приготовил отвратительный омлет.

— Эй, — говорю я. — Я люблю омлет.

— Должно быть, завтрак для Стиффа, — она хватает меня за руку. — Пошли.

Вместе мы спускаемся вниз по лестнице, наши шаги гремят так, как никогда не допускалось в доме моих родителей. Мой отец ругал меня за то, что я бегала по лестнице. «Не привлекай к себе внимание, — говорил он. — Это не вежливо по отношению к окружающим».

Из гостиной доносятся голоса, целый хор голосов, случайные взрывы смеха и слабая мелодия, наигранная на каком-то струнном инструменте, вроде банджо или гитары.

Это не то, что ожидаешь увидеть в доме Отреченных, где всегда тихо, независимо от того, сколько людей собралось внутри. Голоса и смех, и музыка вдохнули жизнь в угрюмые стены. Я чувствую себя лучше."

"Стою в дверях гостиной. Пять человек играют в карточные игры, сидя на диване, рассчитанном на троих, я отдаю себе отчет в том, что нахожусь в штаб-квартире Искренности. Мужчина разместился в кресле, на его коленях сидит женщина, еще кто-то пытается усесться на ручку кресла.

Тобиас сидит на полу, спиной опираясь на кофейный столик. Все в его позе говорит о спокойствие — одна нога согнута, другая выпрямлена, руки придерживают колено, голова набок, чтобы было удобнее слушать. Я никогда не видела, чтобы он выглядел так непринужденно без оружия. Не думала, что это вообще возможно.

У меня в желудке возникает то же самое чувство, что и всегда, когда вру или мне лгут, но сейчас я не знаю, кто солгал мне или о чем именно солгали. Меня не так учили воспринимать Афракционеров.