Которого, увы, вчера вечером не случилось. Девушки прибыли уставшие с дороги, а у Зары, как я понял по смутным намекам, еще и начались женские дни. Мои же рассуждения, что правильная наложница найдет способ порадовать своего господина, отклика не нашли. Я еще и нарвался на гневную отповедь Марьяны, которая обрушила на меня водопад возгласов о трудностях, с которым пришлось столкнуться путешественницам по дороге из Хивы. Надо мной пролетела огромная птица «Обломинго».

— Муса! — крикнул я, и мой денщик, словно джинн из лампы, тут же появился из-за циновки. Его единственный глаз, не прикрытый черной повязкой, выражал привычное служебное рвение.

Он даже не смотрел в сторону девушек — вот так я его выдрессировал.

— Да, вашбродь?

Я сказал подавать завтрак, и на столе появились свежие, ароматные лепешки из тандыра, густой катык, зеленый нут с сухофруктами.

— Чашник все пробовал? — уточнил я у Мусы.

— Так точно! Лично следил. Прошел уже час.

Как я ни наслаждался роскошью, осторожность была моим вторым именем. Мы были в Бухаре. Сколько ханов и эмиров погибло от отравленной пиалы! Хайдару даже воду приносили в двух запечатанных мехах, а проверенную еду передавали в запечатанном ящике.

Я не собирался стать одним из неосторожных. Поэтому нахально пользовался услугами эмирского чашника — он пробовал всю еду и напитки не только для Хайдара, но и для Платова и меня. Шпион-заказчик, о котором поведал ассасин, не выходил у меня из головы.

Только имя, Медраим-Ага — большего покойный ассасин ничего мне не сообщил. Негусто, Дюжа носом рыл землю в Бухаре, но ничего про этого «перца» не вызнал.

После завтрака оделся по всей форме, несмотря на летнюю жару. Черкеска, папаха, кама на поясе, бухарская шашка на боку, мягкие кавказские сапоги — меня ждала встреча с Платовым.

И, если можно так выразиться, презентация. Сегодня мне не до рабочих вопросов — не до снабжения сотни, обучения стрельбе модифицированными «стеклянными» пулями (Зачетов по моей просьбе нашел в Бухаре умельцев, которые залили внутрь свинца не осколки, а жидкое стекло), различных конфликтов, прошений…

В тени вековых карагачей, у заросшего пруда, где лениво плескались жирные карпы, сидел Платов. Полюбилось ему это место, мы даже раздобыли ему каменную скамейку.

Он курил трубку, и клубы едкого табачного дыма вились вокруг его головы, словно тучи. Его фигура, обычно такая мощная и решительная, сейчас казалась ссутулившейся, поникшей. На его лице легли тени глубоких раздумий.

Я подошел тихо, стараясь не нарушить его уединения. Платов поднял голову, его глаза, обычно острые, сейчас были потухшими.

— А, Петро… — голос его был глухим, с нотками усталости. — Что бродишь, как неприкаянный?

Я присел рядом, на холодный камень скамейки, опершись локтями о колени.