Берег и мелководье были буквально завалены трупами, вода Аму-Дарьи из желто-зеленой превратилась в красную, течение растягивало кровь, льющуюся ручьями из дырок в бортах, в уродливые вытянутые кляксы. Сквозь мучительные стоны и крики слышалось «Аман! Аман!» Бухарцы взывали только о пощаде. Уцелевшие, не помышляя о сопротивлении, были готовы сдаваться.

«Елки-палки! — только дошло до меня. — Как же мы будем всех верблюдов войска на тот берег переправлять⁈ Меня же паромщики Аму-Дарьи проклянут на веки вечные!»

* * *Песчаная пустыня на бухарской стороне в районе заброшенной крепости Фараб, 3 июля 1801 года.

Заматерелые в походах казаки с насмешкой смотрели на приближающуюся толпу бухарцев, горячивших коней. Их руки с характерными мозолями — не от плуга и мотыги, а от шашки и поводьев — не стискивали в волнении луку седла, не теребили нервно ус, не поправляли папаху. Им были знакомы до мельчайших подробностей повадки степняков. Пусть они ни разу еще не сталкивались с бухарцами, вся эта татарва одинакова — налетит, закружит, сделает вид, что испугалась, кинется наутек, бестолково суетясь, чтобы спровоцировать на догонялки, чтобы вывести к засаде, где на одну сотню придется полтыщи халатников… Только так они и умеют воевать, Аникины войны, берут не умением, а числом, коварством, а не отвагой. Туркмен в атаку летит, глаза шапкой прикрыв или пальцами левой руки — жалкое подобие молодечества, басурманская смелость! А эти, с бухарской стороны, по слухам, еще хлипче.

Раньше, рассказывали старики и ветераны, еще не оставивших службы, крымец побойчее был. Мог так налететь, что опрокидывал не один полк, и только самые отважные да командиры удерживали казаков от бесчестия. Рубка выходила страшенная — сабельные шрамы на лицах седоусых урядников, сотников и полковников тому порука. Потом как-то подрастеряли кураж — не так давно, лет двадцать назад, донцы гоняли татар в хвост и гриву под Перекопом и Бахчисараем, на Тамани и на крымском теплом берегу Черного моря.

Да что там крымец! Французу задали жару! Тяжелой кавалерии, кирасирам, сказывают, приказом запретили их генералы сходится в бою с казаками. Кираса? А что кираса? Один казак пикой каску собьет, другой по голой башке отоварит — вот и нет кирасира, спекся! У кое-кого из братишек, кто из Италии вернулся, в торбах кирасы трофейные завалялись. Ради смеха могут и достать, покрасоваться. А в бой не наденут. Казака ловкость выручает, умение джигитовать, крутиться в седле — доспех в этом деле помеха.

Белые чалмы бухарцев все ближе и ближе — казаки стояли невозмутимо, недвижимо, как застывшие статуи, пики все также торчали в небо, будто и не слышен приближающийся топот лошадиных копыт, не густеет перед глазами поднятый конницей шлейф пыли.