Прошел во двор, укрытый навесами. Пахло пылью, застарелой копотью, запахом специй и чем-то сладковатым — видимо, с кухни. У входа стоял казак из нашей сотни, его лицо было темным в неверном свете масляной лампы, и мня не особо разглядишь,но он узнал меня и отсалютовал:

— Господин квартирмистер! Все в порядке, бдим! — негромко доложил он.

— Молодцы. Как раненые?

— Спят. Урядник Козин с ними сидит. Муса тоже там, Кузьма вон, с верблюдами дрыхнет, — он махнул в сторону улицы."

"Я кивнул, прошел мимо, едва не споткнувшись о спящего на кошме у стены казака. Еще три десятка его товарищей спали тут же, под айваном, на расстеленных циновках. Внутри дома горело несколько масляных ламп в медных кованых колпаках, их желтоватый свет слабо освещал местный «атриум». Окна в комнатах были занавешены красной кисеей, создавая ощущение замкнутого, отделенного от внешнего мира пространства. Где-то дымилась ароматическая палочка, ее приторный запах перебивал привычные походные ароматы. Я сонно моргнул, протирая глаза руками, и шагнул в свою каморку, откинув в сторону занавеску.

Возле низкого столика, уставленного разной едой, сидели обе девушки. Марьяна и Зара. На них были облегающие прозрачные шаровары — сквозь легкую ткань проступали контуры стройных ног, — короткие жакеты с большим вырезом. Животы были голые — я увидел милые пупки. Ничего себе!

Я, дернув удивленно бровью, инстинктивно заглянул в декольте обеим. У персиянки Зары, той, что выглядела самой невинной и прекрасной, твердая трешка, если не четверка. Тяжелая, зрелая грудь для ее возраста. У казачки Марьяны между двойкой и тройкой, но тоже вполне себе. Обе оказались брюнетками, волосы распущены, тяжелые черные пряди ниспадали на плечи и спины.

Девушки заметили меня. Грациозно, плавно встали, качая бедрами, подошли. Взяли под руки, повели к столу. Я, честно сказать, впал в некий ступор. Первый раз со мной было такое. И как себя вести? Меня усадили на подушки, расстеленные у низкого столика. Девушки склонились надо мной. Марьяна ловко стянула с меня сапоги — пыльные, жесткие, с засохшей грязью. Зара тем временем подставила таз с водой и начала мыть мне ноги. Казачка с милой улыбкой и полотенцем в руках ждала, пока подружка закончит.

Никто не произнес ни слова. Мигнула лампа, тени на стене дрогнули, время изменило свой ход.

— Что все это означает? — спрашиваю, голос хриплый, не свой.

— Мы просто ухаживаем за тобой, — отвечает казачка Марьяна, ее взгляд прямой и спокойный. Ни тени смущения, лукавства, издевки.

Да, я слышал много историй о свободных нравах червленых казачек. Слух о них, если верить воспоминаниям кавказских офицеров, докатился до Петербурга. Но Марьяна не из гребенских станиц, где исповедуют беспоповство, а от того нравы куда более раскрепощенные.