Муса залетел следом за ними, схватил «гальчу» за шиворот и приставил ему к горлу свой трофейный пычак. Вид его был страшен — пустая, еще не зажившая глазница, зверский оскал. Хозяин дома что-то забормотал в свое оправдание.

Я без суеты зашел следом, не хватаясь за оружие — правая кисть еще побаливала, и настроения это не прибавляло. Следом с трудом протиснулся Кузьма, которому пришлось изрядно наклониться, чтобы протиснуться под притолокой входной двери.

— Кто это? — кивнул я на крепыша, елозившего по утрамбованной земле, как разрубленный лопатой толстый земляной червь.

Муса встряхнул задыхающегося хозяина дома. Получив скорее не ответ, а сдавленный стон, пояснил:

— Говорит, что охранник.

— Спроси его, еще есть желающие встречи с Аллахом? — я поправил на боку тальвар. — Никита, да добей ты человека, чтоб не мучился. Остальные! Осмотреть комнаты!

— Странно, — удивился урядник, обнажая шашку, — вроде в живот целил, а попал в грудь.

Неподалеку раздался громкий пушечный выстрел. Я повернул голову, прислушиваясь.

— Единорог, — уверенно прокомментировал Козин, ткнув острием клинка в сердце охраннику. — Не сомневайтесь.

* * *Мне уже бросилось в глаза довольно спокойное отношение казаков к теме рабства. Конечно, оно соответствовало духу времени, Хива была далеко не исключением из правил, уродливым наростом на теле планеты. В Америку продолжали везти негров на продажу, хваленые английские джентльмены набивали карманы на торговле людьми. От них не отставали испанцы, и даже французы, провозгласив свободу, равенство и братство, в вопросе о запрещении рабства были весьма непоследовательны. Чего уж греха таить — даже в родном Отечестве публиковали объявления «продаю двух девок-кружевниц и породистых борзых щенков».

Казаков возмущало не рабство само по себе, а неволя православных братьев в плену у нехристей. Когда я увидел их злые лица, после того как они, пошарив по комнатам, начали выводить во двор измученных людей в цепях, в которых безошибочно определялись русские, понял, что блондинчику недолго осталось жить.

— Там еще остались, — хмуро поведал мне Козин, успевший, как пострел, пробежаться по дому. — Их связали так крепко, что ходить не могут. Двоим пятки железом прижгли. Ууу, сука… — протянул урядник, посмотрев с ненавистью на работорговца и тиская рукоять большого кинжала, засунутого вместе с парой пистолетов за широкий пояс.

— Вашбродь, может, его того? — тут же предложил Муса.

«Гальча» затрясся, сделав правильные выводы, из поведения казаков.

— Сюда! Сюда! — раздался громкий голос из дома. — Петра Васильевича зовите!

Я быстрым шагом отправился на голос, мимоходом отмечая, как оживают лица освобожденных рабов, как их губы шепчут молитву, а руки подносят к губам простенькие крестики.