Вдоль стен в равном отдалении располагались ниши, заполненные человеческими останками — черепами и костями, выложенными в причудливые композиции. В некоторых нишах сохранились остатки одежды и амулеты, указывающие на принадлежность жертв к разным эпохам.

— Веками приносили жертвы, — тихо произнёс Федот. — Даже от небес прятали свои дьявольские ритуалы.

Я кивнул, заметив, что свод потолка был искусно выложен пластинами из тёмного металла.

Однако не мёртвые занимали сейчас мои мысли, а то, что стояло среди живых. В центре зала возвышалась фигура, которую я сразу опознал как Жнеца — одного из древнейших и сильнейших Бездушных.

Существо балансировало на шести конечностях, изгибающихся подобно членистоногому хищнику, каждая из которых завершалась чем-то похожим на хирургический скальпель — такой же острый и смертоносный.

Его внешняя оболочка находилась в постоянном движении — то становилась плотной как кираса с шипами, то растекалась подобно жидкому металлу, отливающему болезненными зеленоватыми и коричневыми оттенками. Там, где должно было находиться лицо, клубился сгусток абсолютного мрака, словно кто-то вырезал кусок самой бездны и поместил его под полупрозрачную мембрану.

Сквозь разрывы в подобии кожи на груди просвечивало пульсирующее багрово-фиолетовое ядро размером с детский кулак, усыпанное мерцающими точками, напоминающими созвездия на ночном небосводе.

И глядя на эту тварь, я понимал, что остальные твари лишь марионетки в его отсутствующих руках.

Вокруг Жнеца застыли рядами другие Бездушные — я насчитал не менее полусотни. С холодком узнавания я заметил среди них несколько фигур в обрывках униформы с символикой «Перуна».

Мужчины и женщины, которые пришли в это проклятое место, выполняя чужой заказ, и приняли ужасную смерть.

Когда оно заметило нас, воздух вокруг будто сгустился, стал вязким, как патока. Я ощутил удар — не физический, а ментальный. В голове зазвучало нечто, что нельзя было назвать голосом — скорее, это было прямое вторжение чужих эмоций в сознание.

Ненависть. Древняя, холодная, терпеливая — как изморозь на стекле. За ней — голод, не телесный, а глубинный, жажда поглощения самой сути живого. И сквозь эти первичные ощущения пробивалось нечто более сложное — удивление, смешанное с яростью.

Жнец не ожидал, что кто-то всё же прорвётся в его логово.

Тьма вокруг его безликой головы пульсировала в такт с ядром в груди, испуская волны давящего презрения. Шесть конечностей Жнеца синхронно дёрнулись, выражая нетерпение, а окружавшие его Бездушные подались вперёд, как псы, почуявшие команду хозяина. Через весь зал до нас докатилась волна жгучего торжества — тварь радовалась притоку свежих душ в своё царство.