Назира опустила расческу и аккуратно заплела мои волосы в косу, избегая моего взгляда.

— Простите, госпожа, — произнесла она тихо, — но я действительно ничего не знаю. Я не могу рассказать вам только то, что видела во время вашего долгого сна.

Я разочарованно вздохнула, чувствуя, как тугая нить надежды снова рвётся. Ещё один человек, который ничего не знал, который не мог дать мне ответы. Но вдруг её взгляд стал очень мягким, каким-то затуманенным, и она, понизив голос, продолжила:

— Хотя одно я могу сказать с уверенностью. — Её голос был тише, но полон уверенности.

— Полгода, пока вы были без сознания, господин Ахмад не отходил от вас ни на минуту. Он был рядом каждый день, каждую ночь.

Моё тело мгновенно напряглось. Ахмад был рядом? Все эти месяцы? Невероятно. Тот самый Ахмад, который казался мне таким жестоким и далеким, не отходил от меня? Это не укладывалось у меня в голове.

— Ахмад? — прошептала я, словно не веря. — Он был рядом?

Назира кивнула, расстегивая сзади мое платье, помогая снять его.

— Да, госпожа, — мягко подтвердила она. — Он был с вами каждую минуту. Не позволял никому долго находиться рядом, кроме детей.

Даже врачам приходилось строго соблюдать его указания. Он не доверял никому.

«Дети.» Это слово снова всплыло в моём сознании, как фантом, который я не могла удержать в памяти. Они были, они существовали, но я не могла их вспомнить. Моё сознание упрямо отказывалось возвращать воспоминания, хотя что-то внутри меня знало, что они принадлежат мне. Я тяжело сглотнула, стараясь прогнать эту путаницу.

— Ты говоришь о моих детях? — спросила я, всматриваясь в её отражение в зеркале.

Назира слегка улыбнулась, и я заметила, как в её глазах появилось что-то нежное, почти материнское.

— Да, госпожа. О ваших детях, — её голос был наполнен теплом. — Особенно ваш старший сын, Саша. Он проводил много времени рядом с вами. Я видела его несколько раз. Он садился рядом, клал свою маленькую ручку вам на ладонь и прижимался личиком к вашей руке.

Её слова как будто насквозь прошли через мое сердце ржавой изогнутой цыганской иглой. Я не могла осознать этого. Саша… мой сын. Он прижимался ко мне, гладил мои руки, когда я была в коме. Эти образы не укладывались в голове, я не могла представить этого мальчика, этого Сашу.

Всё казалось далеким и чужим. И в то же время сердце трепетало, болело, вздрагивало.

— И что он говорил? — спросила я, почти боясь услышать ответ.

Назира замерла на секунду, как будто проверяя, можно ли ей продолжить. Затем, чуть понизив голос, как будто доверяя мне тайну, она прошептала:

— Он шептал «мама». Он тихонько говорил: «Мама, мамочка… пожалуйста, проснись». Он звал вас каждый день, как будто знал, что вы вот-вот откроете глаза.