Тот, кто просил извинений, стоя на коленях, и спасал меня от насильников. Даже сейчас, когда он ломает мой отказ своими тяжелыми руками, я все еще ищу что-то хорошее в нем. Проматываю только положительные моменты, раз за разом прокручиваю прошлое, не припоминая ничего, что бы говорило о Марке, как о том, кто способен отдать женщину, лишь бы спасти свою шкуру. И о том, кто может запросто трахнуть ее, даже если она того не хочет.

— Марк, прекрати, прошу! — я действительно делаю это — начинаю умолять.

Я все еще хочу верить, что мне достаточно сказать “нет” мужчине, с которым прожила несколько лет. Это ведь нормально? Отказывать, если ты не хочешь. Интересно, как в семейной жизни? Если жена не хочет, муж все равно берет то, что хочет, потому что они связаны узами брака?

Мне почему-то становится дико страшно. Как тогда, когда на меня напали трое. Хотя, пожалуй, сейчас куда страшнее хотя бы потому, что человек напротив — тот, кого я знаю долгие годы. Неужели он притворялся и этот зверь, который приказывает заткнуть свой рот и раздвинуть ноги, всегда жил в нем? Может, это отчаяние? Понимание, что у тебя отбирают что-то дорогое?

С первым толчком его члена внутри меня, я прекращаю сопротивляться и закрываю глаза, ничего не чувствуя.

Ни-че-го.

Я подумаю об этом потом. Завтра. А лучше вообще никогда. Забуду, выкину из воспоминаний и не буду думать. Это же возможно? Можно забыть о том, что тебя взяли против воли? Я семь лет не могла забыть попытку изнасилования, вряд ли получится выбросить из головы то, что происходит сейчас.

— Не отдам! — рычит Марк, покрывая поцелуями мое тело. — Ни хуя он тебя не получит. Ты — моя. И после него тоже моей будешь.

Когда все заканчивается, я просто кое-как запахиваю платье на груди и выхожу из кабинета. Долго сижу под душем, смывая с себя прошлый день. Получается плохо, потому что о случившемся напоминают багровые отпечатки от пальцев на внутренней стороне бедер, на руках, запястьях, синяки на груди, появившиеся от грубого касания.

Понимаю ли я, что случилось? Скорее нет, чем да. Единственное, о чем я думаю, что отдала семь лет своей жизни тому, кто все эти годы уверенно держал меня в неведении, кто притворялся тем, кто души во мне не чает, тем, кто любит и жить не может, если меня не будет рядом. Семь лет я носила розовые очки, а теперь они разбились стеклами внутрь. Больно до крови из глаз.

Из ванной я выхожу спустя час. На моей кровати уже сидит Марк. Он похож на побитого провинившегося кота, но почему-то я ему больше не верю. А еще жутко боюсь подойти ближе.

— Ева… — Марк, наконец, поднимает голову.

Утыкается в меня взглядом, проводит им по рукам, шее, спускается ниже. Он кривится, когда замечает синяки и поднимается, приближаясь.