Поскольку инфракрасный луч, реагирующий на теплоту тела, ничего не обнаружил, Миллер сделал вывод, что противник прячется за одной из занавесок. Единственную защиту Миллеру предоставляла темнота и черная одежда, если только у преступника нет очков ночного видения, как у него самого. Он сейчас представлял собой слишком легкую мишень, нужно пока оставить Аттилу и найти какое-то укрытие.

Согнувшись, Миллер побежал направо: положение, в котором лежал Аттила, наталкивало на мысль, что удар был нанесен слева, где, очевидно, и таится враг. Добрался до ближайшей выгородки, встал на одно колено, прижался спиной к парусине и осмотрел поле сражения, обдумывая следующий шаг. Проверять отсек за отсеком было бы до крайности неосторожно: это отнимет слишком много времени и нельзя будет сразу стрелять на поражение — Волк может ждать его за любой перегородкой, прикрываясь Индианой как щитом. С Аттилой он бы себя чувствовал уверенно, пес по запаху вывел бы его на людей. Миллер, планируя вторжение в Вайнхейвен, просчитал множество факторов риска, но и представить себе не мог, что сразу лишится своего верного друга."

"Он впервые пожалел о решении встретиться с убийцей один на один. Педро Аларкон много раз предупреждал, что самомнение его погубит. Несколько бесконечных минут он ждал, прислушиваясь к каждому звуку, к малейшему шороху в жуткой тишине подвала. Нужно было взглянуть на часы, узнать, сколько осталось до полуночи, но Миллер не мог отвернуть рукав толстовки и обнажить циферблат: цифры на нем сверкнут в полумраке, словно зеленый маяк. Он решил пробраться к крайней стене, подальше от Волка, который, должно быть, засел где-то рядом с лестницей, там, откуда стрелял в Аттилу, а потом выманить его из укрытия. Миллер был уверен в меткости своей стрельбы, ему ничего не стоит попасть с двадцати метров из глока в движущуюся цель, даже в очках с плохой видимостью. Он всегда стрелял хорошо, у него был верный глаз и твердая рука; выйдя в отставку, регулярно ходил в тир, словно предугадывая, что когда-нибудь ему снова понадобится это умение.

Миллер заскользил вперед, прижавшись к парусине, сознавая, что он мог ошибиться и враг поджидает в одном из отсеков, готовый выстрелить в спину, но ничего лучшего в голову не пришло. Он продвигался так быстро и осторожно, как позволял протез; через каждые два или три шага останавливался и выжидал, напрягая все чувства. Миллер постарался не думать об Индиане и об Аттиле, полностью сосредоточившись на движении: он вспотел от выброса адреналина, лицо горело от ваксы, ремни, которыми крепились очки и фонарь, сдавливали голову, но ладони оставались сухими. Солдат полностью владел собой и своим оружием.