Я подумал, раз уж она решила полюбить человека, за которого не сможет выйти замуж, то лучше бы это был я. По крайней мере я относился бы к ней с бережной любовью, и ее слепое увлечение не причинило бы ей ненужных страданий. Вот почему я принял решение, хотя и знал, что исполнить его будет трудно. Я вспомнил, чем обычно оканчиваются платонические отношения, и вспомнил, с каким отвращением обычно думал об этом. Понимая, что, будучи человеком беспринципным, я брал на себя слишком большую ответственность, и все же ни на секунду не сомневался, что она будет со мной в безопасности.

Если бы на месте Тесси была какая-нибудь другая девушка, мне бы и в голову не пришло чем-то жертвовать ради нее. Я представил себе, как все будет развиваться дальше. Либо ей все это быстро надоест, либо она будет настолько несчастной, что мне придется жениться на ней или уехать прочь. Если я женюсь на ней, она определенно будет несчастной. Она была слишком неподходящей для меня женой, а я, в свою очередь, был неподходящим мужем для любой женщины. Вся моя прошлая жизнь не давала мне права жениться. Если я уеду, она тяжело это перенесет, но в конце концов оправится и выйдет замуж за какого-нибудь Эди Берка, впрочем, может быть решится на какую-нибудь безрассудную глупость. С другой стороны, если я ей надоем, то перед ней вновь откроется жизнь с прекрасными перспективами на Эди Берка, обручальные кольца, пухлых младенцев, квартирку в Гарлеме и бог знает чем еще.

Прогуливаясь среди деревьев у Арки Вашингтона, я пришел к мнению, что в любом случае она найдет во мне доброго друга, а дальше будет как будет. Я вернулся домой и переоделся в вечерний костюм, потому что в маленькой записке, оставленной на комоде, было написано: «В одиннадцать за тобой придет такси».

И подпись: «Эдит Кармайкл, Метрополитен-театр»."

"В тот вечер я ужинал, вернее, мы вместе с мисс Кармайкл ужинали в «Солари». Когда рассвет начал золотить крест на Мемориальной церкви, я ступил в Вашингтон-сквер, оставив Эдит в Брансуике. В парке не было ни души, когда я шел по аллее от статуи Гарибальди к дому Гамильтона, но, проходя мимо церкви, я заметил фигуру, сидящую на каменных ступенях. При виде белого одутловатого лица по спине у меня пробежал озноб, и я ускорил шаги.

Он что-то произнес вслед, то ли предназначенное мне, то ли он просто бормотал под нос, но внезапно во мне вспыхнул яростный гнев, от того, что это существо посмело ко мне обратиться. Я едва не повернулся, чтобы ударить его тростью по голове, но прошел дальше, и, войдя в «Гамильтон», направился в свою квартиру.

Долго я метался по кровати, пытаясь избавиться от звука его голоса, но не мог. Его бормотание наполнило мой мозг, как густой жирный чад или запах гниения.