Возле амвона сидела старуха со слуховой трубкой в ухе, чем-то похожая на смятую скатерть с бахромой. Без сомнений, при первой попытке органиста-василиска окаменить ее взглядом, она вострубила бы в свою золотую трубу и сдула бы его с лица земли. Я посмеялся про себя над ее самодовольным видом, который показался мне тогда очень забавным. Так я сидел и потешался над всеми вокруг. Над старой гарпией, которая заставила меня заплатить десять сантимов за место (вот она-то была куда больше похожа на василиска, сказал я себе, чем бледный органист), от старой грымзы я перешел, увы! к самому епископу С… Вся набожность моя улетучилась. Я никогда прежде не делал ничего подобного, но теперь мне хотелось смеяться. Что касается проповеди, то из-за звона в ушах я услышал что-то вроде: «юбки святого Павла», – произнесенное с елейным благоговением. От этого в голове моей понеслись еще более фантастичные и неподобающие мысли.

Дальше бесполезно было сидеть. Я должен был стряхнуть с себя ненавистное настроение. Зная, что совершаю бестактность, я все равно поднялся и вышел из храма.

Весеннее солнце светило на улице Сент-Оноре, когда я сбегал по ступенькам. На углу стояла тележка, полная желтых нарциссов, бледных фиалок с Ривьеры, темных анютиных глазок, белых гиацинтов и золотого облака мимоз. На улице прогуливались воскресные любители развлечений. Я взмахнул тростью и присоединился к веселью остальных.

Но вот кто-то обогнал меня.

Он не обернулся, но в его белом профиле застыла та же смертельная злоба, что и в глазах. Я провожал его взглядом, пока мог видеть. От его стройной спины распространялась та же угроза, и каждый шаг его словно выражал намерение меня уничтожить.

Я едва полз, ноги отказывались меня нести. Во мне пробудилось чувство ответственности за что-то позабытое. И я начал припоминать, что заслуживаю его ненависть. Это было давно… Очень давно. Все эти годы ответственность дремала во мне, а сейчас поднялась и предстала перед моими мысленными очами. Спотыкаясь, я перебежал улицу Риволи, площадь Согласия и оказался на набережной. Больными глазами я следил за солнцем, сияющим сквозь белую пену фонтана, текущую по спинам бронзовых речных богов, смотрел на далекую триумфальную арку, словно сотканную из аметистового тумана, на бесчисленный строй серых стволов и еще голые, бледно-зеленые ветви деревьев. Потом я снова увидел его идущим по одной из каштановых аллей Кур-ла-Рен.

Я покинул набережную, безотчетно повернув к Елисейским полям, и пошел к Триумфальной арке. Заходящее солнце сеяло лучи по зеленым газонам. Хорошо освещенный, он уселся на скамейку, вокруг него резвились дети, рядом сидели молодые матери. Он был всего лишь праздным зевакой, как и я.