Несколько любопытствующих все еще топтались у позолоченной железнойограды, но внутри двора тропинки были пустынны. Я полюбовался, как в той стороне сверкают и пульсируют водой фонтаны, их уже облюбоваливоробьи – на поверхности бассейнов плавали серые перья. По лужайкам выступали два или три белых павлина, а на руке одной из «Судеб» неподвижно замер серовато-рябой голубь, как будто слившись со скульптурой.

Стоило мне отвернуться, как вдруг любопытствующие оживились, чем вновь привлекли мое внимание. По гравийной дорожке, ведущей к бронзовым дверям Палат смертников, пошатываясь шел молодой человек. Он приостановился на мгновение у «Судеб», всматриваясь в их таинственные лица, и тут голубь поднялся со своего мраморного насеста, покружился и полетел на восток. Молодой человек прижал руку к лицу, а затем, словно решившись, взбежал по мраморным ступеням. Бронзовые двери закрылись за ним. Через полчаса зеваки разбрелись по домам, а вспугнутый голубь вернулся на свое место в руку «Судьбы».

Я надел шляпу и вышел в парк, чтобы пройтись перед ужином. Когда я пересекал центральную аллею, мимо проходила группа офицеров, один из них выкрикнул: «Привет, Хилдред!» и двинулся ко мне, чтобы пожать руку. Это был мой двоюродный брат Луи. Он стоял с улыбкой и постукивал хлыстом по своими пришпоренным сапогам.

– Только что из Вестчестера! – сказал он. – Буколическая идиллия. Молоко и творог, румяные пастушки, которые говорят «чё?» и «та ну вас!», когда делаешь им комплимент. Я смертельно соскучился по еде из «Дельмонико»[7]. А у тебя какие новости?

– Никаких, – приветливо ответил я. – Я видел сегодня утром, как ваш полк входит в город.

– Неужели? Я тебя не заметил. Где ты стоял?

– В окне мистера Уайльда.

– О черт! – скривился он. – У этого чокнутого. Не понимаю, почему ты…

Заметив, что мне неприятен его выпад, он тут же извинился.

– В самом деле, старина, – продолжал он. – Я не хочу обсуждать приятного тебе человека, но хоть убей, не понимаю, что у тебя с ним общего? Он не слишком воспитан, мягко говоря, к тому же уродец. Форма головы у него как у всех идиотов. Ты и сам знаешь, что он лежал в сумасшедшем доме…

– Я тоже, – спокойно перебил я.

Луи смутился на мгновение, но скоро пришел в себя и сердечно захлопал меня по плечу.

– Но ведь ты полностью выздоровел, – начал он.

Я снова его прервал.

– Наверное, ты имел в виду, что я никогда не был невменяемым, а был просто принят за душевнобольного.

– Конечно, я это и имел в виду, – замялся он."

"Мне не понравился его принужденный смех, но я оживленно кивнул в ответ и спросил, куда он идет. Луи посматривал на своих однополчан, которые уже почти дошли до Бродвея.