Ты не должен был оказаться в этом самолёте. Если бы ты только развернулся и поехал обратно домой.

Тесси, ну прекрати. Не важно уже.

Важно. Но я так устала, что спорить не хочется.

Бреду по дому, рукой веду по стене. Голова идёт медленными ленивыми кругами, от чего мутит, и сил нет совсем. Совсем.

Джейми спит лицом вниз. В углу ночник освещает комнату слабым голубоватым светом. С порога мне не видно его лица, но как-то я понимаю, что он плачет.

– Джейми, маленький, ты чего? – Сажусь рядышком на кровать.

Он поднимает голову, смотрит на меня. Даже во мраке комнаты нельзя не заметить, как испуганно он смотрит на меня своими глазками, словно стеклянными от слёз.

– Малыш, ты что, слушал, что тётя сказала?

Джейми кивает, снова опускает голову.

Меня разбирает злость. То ли на Дениз – пришла тоже, от чувства вины избавиться, – то ли на Джейми – подслушивать вздумал, – не знаю, не могу понять. Только скрежещу зубами, жду, пока отпустит и снова можно будет что-то сказать, не боясь сорваться.

Джейми же не виноват.

Ложусь в одноместную кроватку, втискиваясь между сыном и стенкой.

Ему нужно, наверное, что-то сказать, как-то утешить. Но в голове пустота: ты не должен был садиться в этот самолёт.

Говорить тяжело, слова выходят такими же неясными, как мысли.

– Мне так горько.

Тесси, ты справишься, в прошлый раз же справилась.

Нет, Марк. В прошлый раз всё было совсем по-другому. В прошлый раз мне плохо было, потому что мы бы могли Джейми родить братика, сестрёнку, и что же, не будет этого никогда? Лежала, плакала, представляла себе семью, о которой столько мечтала. Бесилась, думая, что же с нами не так и как мы вообще будем жить, если у нас не получится семьи, которая мне так нужна.

А ты не понимал меня. Ты говорил, что одного Джейми достаточно. В чём-то это и так, но в чём-то – совсем нет. Дело же не в Джейми было, а в том, что я себе представляла: вот мы поехали на несколько дней на пляж или за столом на Рождество сидим, а дети играют, смеются.

На этих мыслях я и зациклилась. Тревога съедала меня изнутри, и в конце концов ничего больше в душе не осталось. Червячок-сто тревог, вот как папа говорил. Я рассказывала? Увидит меня, скажет: «О, снова у Терезы её червячок-сто тревог поселился». А потом протянет руки, даст забраться на колени. Мне лет 6–7, я вытру лицо о рукав его рубашки и начну рассказывать, как боюсь, что наш дом волнами смоет или унесёт ураганом, что мы вдруг все попадём в аварию или встретим маньяка, и ещё тысячи разных «или».

Пока росла, страхи менялись, но тревога осталась та же.

Я пыталась от тебя её скрывать, Марк. Пыталась её запрятать куда поглубже, чтобы вопросов типа «а вдруг» не задавать, чтобы голос не дрожал от страха. Но ты всё равно чувствовал, что я беспокоюсь.