Впрочем, лидер социалистов Сэн Катаяма как раз вернулся из Соединенных Штатов и начал разворачивать свою деятельность, так что… Вполне возможно, что первые попытки открыть свою газету он начал уже сейчас.

– Им тоже предложите. За копиями можно будет обратиться к Джеку Лондону. Он лично уже завтра все подготовит, – я посмотрел на своего спутника, и тот поспешил кивнуть.

После передачи сообщения японцам я заодно заглянул и к отечественным журналистам. До Ляояна из Мукдена и Харбина их добралось не так много, но я быстро познакомился с представителями «Русского слова», «Будильника» и недавно открытых «Весов» Брюсова. Увы, крупные журналы не были заинтересованы в большом англоязычном материале, а у небольших газет не было для него места. Я уже было хотел заканчивать, решив, что хватит нам для начала и того, что уже сделано…

Но тут к нам с Лондоном неожиданно подошел уверенный в себе мужчина, представившийся как Константин Чернецкий. Несмотря на суровый вид, который больше бы подошел убийце, чем журналисту – я словно чувствовал между нами что-то общее – мужчина много и искренне говорил. Рассказал, как трудился в «Рабочей мысли» в 1901-м, за что был сослан в Вологду, а оттуда решил отправиться сюда, чтобы на передовой приносить пользу Родине.

– И что вы хотите предложить? – я перешел к сути.

– Я представляю «Русские ведомости», – Чернецкий назвал одну из крупнейших московских газет. – Мы печатаем в том числе и литературные произведения. В этом месяце, правда, вряд ли что получится: нынешний редактор довольно консервативен. Но я слышал, что в ближайшее время редакция должна перейти к партии кадетов. И тогда любые заметки о войне будет ждать совсем другой прием. А даже если возникнут проблемы с цензурой, всегда можно будет привлечь самого господина Милюкова. И я уверен: мы продавим правду, какой бы неудобной она ни была.

– И что, уже есть интересные материалы? – полюбопытствовал я."

"Чернецкий сразу заулыбался и, видимо, окончательно записав нас с Джеком в союзники, принялся показывать листы с заметками. Наверху оказался набросок какого-то Вересаева, где тот описывал, как пленного японца привели на помывку. Начал вчитываться и… «Боже мой, как он мылся. С блаженством, с вдохновением. Капли сверкали на крепком бронзовом теле…» Я тряхнул головой и удивленно поднял взгляд на журналиста. Это точно не любовный роман?

– Очень хороший рассказ, – поделился тот своим мнением. – Во-первых, господин Вересаев не только писатель, но и врач. Во-вторых, противопоставляя грязного русского солдата даже пленному японцу, автор показывает ту бездну саморазрушения, из которой никак не может выбраться наш народ.

Я мог бы много сказать про ту же чистоту.