Мирон кусает кожу на спине и ускоряется, просто сносит все мысленные барьеры, оставляя только чистейшее удовольствие. И я собираю простынь пальцами, дрожа всем телом и воя в матрас, ощущая себя оглушенной.

Мирон делает еще несколько резких движений и застывает, долго, долго кончая внутри меня. Выходит, быстро выбрасывает ненужное в туалет и возвращается. Обнимает меня и отдышавшись произносит:

— Теперь я готов слушать песни Алекса.

Вот тебе и вся романтика. Хоть бы поцеловал.

— Почему песни?

— Ну он же наверняка извинялся, просил простить его, возможно даже вернуться.

Что это как не песни?

Смешно и грустно, но он почти прав.

— Он встретил меня у института, когда я переводилась на заочку.

— Ты перевелась…

— Ты слушаешь? Так вот. Я сначала натурально так испугалась, даже убежать хотела, но потом поняла, что в людном месте делать он ничего не будет.

— Наивная. Я же делал."

"— Просто заткнись. Он действительно извинялся, но вернуться не просил. Сказал, что пытался мною заменить мать Даши. Что это была дурацкая попытка обмануть себя, — мне было очень это знакомо. Наверное, в тот момент мне даже стало его жалко, потому что я очень хорошо знала, что такое обманывать себя.

— И больше он этим заниматься не будет.

— Она вроде в тюрьме? Лариса эта.

— Он планирует ее дождаться и попытаться воссоздать отношения. Так что, я за него рада.

— Так может их в одну камеру? Или через решетку, пусть она его вялую сосиску массирует.

— Дурак ты, ревнивый, — смеюсь, снова смеюсь, и скоро буду считать себя идиоткой. Но радость настолько переполняет меня, что губы постоянно пытаются растянуться в улыбке. А Мирон хмурится, но все равно меня целует, потом снова тянется к тумбочке, куда сегодня положил три большие пачки.

В аптеке на нас смотрели как на идиотов, словно вместо презервативов мы шприцы покупали. – Опять?

— А ты устала? – спрашивает он, тут же откладывая квадратик, но я тянусь за ним и седлаю Мирона, смотря как покачивается его пезанская башня. Провожу рукой по всей длине, ощущая, как выпуклые вены царапают ладонь. Хочется и внутри это почувствовать. Может быть поэтому пакетик то я вскрываю, но сначала вычищаю член языком, наслаждаясь тем, каким он стал твердым и влажным. А затем поднимаю бедра и вбираю в себя член обнаженным.

Мирон ласкает голову, массируя меня, готовый в любой момент схватить волосы и натянуть мой рот на себя. Он сдерживается, задыхается и сжимает челюсть…

— Давай, давай, моя хорошая, до конца, дай хоть на миг тебя почуствовать. Мать твою…

Его руки тут же ложиться мне на грудь и стискивают соски, чуть покручивая их, пока я не сажусь до конца на этот толстый кол.

— Ну нахуй… — Тут же Мирон подминает меня под себя, закидывает ноги на плечи и целует, словно внимание отвлекает.