По-прежнему держались за руки, Даша снова положила голову на его плечо, а когда совсем остановились, уткнулась уже в грудь, трепеща от того, что он обнимает, незаметно для детей и Лили с Тёмой, который до сих пор позволял себе выражать ""фэ"" касательно Волошинских прилюдных нежностей, прихватил зубами мочку уха, потом коснулся губами кожи за ним…

— Летать будешь? — шепнул, касаясь того же места уже кончиком носа, а пальцам позволяя пробраться под футболку на пояснице, поглаживая ее.

— Буду.

— А грустная почему? — Стас все видит. Всегда. До сих пор. Даша вскинула взгляд на мужа, вздохнула.

— Стас с Тёмой не хотят играть с Мирой. Ей обидно, — постаралась сказать так, чтобы не вызвать у Стаса лишних эмоций. Будто это касалось только их детей. Будто это не было знакомо им самим."

"— Я поговорю с ними, — и он сделал вид, что не вызвало, снова потянулся к Даше, боднул своим носом ее нос, легко коснулся губ. — Но вообще это не ее проблема, мы оба это знаем. Они больше теряют. Дураки… — и вроде бы сказал о детях… А сердце сделало кульбит у Даши. Которая давно пережила. Давно отвоевала. Давно все простила и отпустила. Но когда он говорил что-то такое, на мгновение становилась той маленькой девочкой, чьи слезы стоили этих слов. Однозначно стоили.

* * *— Смотли! Тёма!!! Мама с папой полетели!!! — Мира подорвалась с покрывала, завизжала, захлопала в ладони, с нескрываемым восторгом во взгляде следя за тем, как родительский параплан взмывает ввысь, поймав восходящий поток. Слышит радостный смех оттуда — с неба, и заливается таким же. Представляет, что и она сейчас где-то там — с мамой и папой. Летит, будто птица… — И я так полецу! Пледставляесь? Мама сказала, сколо…

Поворачивается к брату, смотрит по-прежнему с восторгом, но не находит ответного в его взгляде. Он только фыркает, хмыкает, подходит, щелкает по носу младшую…

— Вырасти сначала, дитё…

Говорит снисходительно, возвращается к Стасу, дергает за руку, тащит куда-то прочь, чтобы продолжить их… Взрослые… Недоступные ей… Игры.

Мира же… Сначала смотрит братьям вслед, чувствуя, как еще недавно полные восторга глаза наполняются влагой, начинает сопеть, изо всех сил сдерживая слезы, но не может, потому что они сильней, и обида тоже сильней…

— Эй, Носик! Ты чего? — кулаки тянутся к глазам, но не успевают начать тереть, потому что их перехватывают руки дяди — тоже Тёмы, но другого, доброго, а потом они же забрасывают на плечи. Туда, где почти так же высоко, как в небе… Где еще лучше видно маму с папой, где она и сама будто взмыла ввысь… И дыхание снова перехватывает, но теперь от восторга…

— Давай руки.