Не умел по-другому, не знал, как быть бескорыстным в своих побуждениях, я хотел забрать у неё прощение в обмен на что-то, потому что мне не хотелось, чтобы за мной тянулся всю оставшуюся жизнь шлейф вины за испорченную мной жизнь непростой девушки. Она была упрямой, но и я тоже.

Врачи могли выписать её и ранее, уже на следующий день после операции, но я знал, что работающая бабушка вряд ли сможет позаботиться о лежачей больной, а про мать и отца я так ничего и не услышал за всё это время и подозревал, что кроме бабушки у неё никого и нет, поэтому заранее договорился о том, что её не выпишут до того, как Алёна не встанет на костыли.

В день выписки я стал невольным свидетелем разговора Алёны с бабушкой:

– Бабуль, ну неужели нет иной возможности вернуться в город, кроме как с ним?

Речь, очевидно, шла о том, что я вызвался отвезти её домой. Упрямица рассчитывала, видимо, что сможет отделаться от меня по возвращении. Я же находился всё это время в Москве лишь с согласия отца, объяснив ему сложившуюся ситуацию, а он, как ни странно, принял это и не стал спорить, лишь напомнив мне, что, как только девочку выпишут, я вернусь в город Н., но мой срок пребывания увеличится ещё на один месяц.

– Нет, баб, я его ненавижу, слышишь? Всей душой ненавижу.

Невольно вздрогнул, когда услышал эти слова. Нет, девушки и раньше кидали мне это в лицо в пылу гнева во время расставания, но никогда это не звучало столь искренне. Ненависть в ней клокотала, вибрировала по коже, я буквально чувствовал её, когда находился с ней рядом, видел в отражении её глаз.

Судя по тому, как Алёна тяжело, сквозь стиснутые зубы, выдохнула, ответ бабушки остался неизменным. Но я знал это заранее, потому что в разговоре с Антониной сам настоял единолично забрать её внучку. Во-первых, мне не хотелось, чтобы она моталась зря в Москву, во-вторых, мне действительно было интересно, как будет вести себя девушка во время шестичасовой поездки со мной в машине наедине, а в-третьих, мне самому нужно было вернуться в город Н.

В день выписки конструкцию, фиксирующую штифты в лодыжке, уже сняли и заменили современным ортезом, в ноге осталась титановая пластина. Медсестра хотела подвезти её к моей машине на медицинском кресле, но девушка, отрицательно покачав головой, взяла костыли, с помощью которых ей предстоит передвигаться следующие недели, и сказала, что очень хочет пройтись. Врач одобрил, но просил не усердствовать, а молодого человека, то бишь меня, проследить чтобы больная, не дай бог, не упала.

Персонал клиники был уверен, что у нас с девушкой отношения, что меня забавляло, а её раздражало, и она всем видом показывала, что это не так и нас с ней ничего не связывает. В какой-то мере меня это даже задело.