Поедешь? Дедушка, одного не покину вовек. — Михаил Афанасьевич долго смотрел на внучку, будто искал чего-то в ее личике, но смолчал. Кивнул в ответ на ее слова и поцеловал в лоб.

— О себе пекись, Аришка. Мой век уж сочтен. Коли любишь его, так я спокоен и счастлив буду. Хоть кому-то свезло…Где ж видано, чтобы родичи жили при дочках-внучках, еще и в мужнем дому?

— Андрей не откажет, деда. Он…он хороший очень.

Дед хмыкнул:

— Правда? А с лика и не скажешь. Как есть бес. Аринка, неужели не боишься его? Ведь жуткий!

— Деда, не говори так. Ну, вот что ты. Никакой он не бес! Наоборот, — Аришка защищала Андрея изо всех своих сил.

— Ну, ежели наоборот, то, стало быть, ангел небесный. А у меня глаза отсохли и видят инако. Так чтоль?

Аринка уж поняла, что деда шутит. Обняла крепче. Так и сидели вместе, вспоминали свои мытарства. Аришка спросила про боярство, а дед ответил так, как она и думала. Бежали и прятались от Ярополка, чтобы не посёк.

Темнеть стало — повечеряли. Дед отправился в ложницу, а Аришка выскочила за двери, кинула токмо слово, что к Маше идет. А сама к Андрею полетела! Ить вскорости поп наложит пост предсвадебный, с того просто так и не увидишься. Токмо урядно, при деде или подружках. Эх…

Шла быстро. По дороге встречала славников, ратнинских жен — кланялись. По первому поклону Аринка-то обомлела слегка, но потом по урокам боярыни Ксении, лик сделала обычный, будто бы всегда боярышней жила и поклоны те для нее дело привычное. У Медведевского подворья уж собралась нырнуть в проулок и бегом к Воловьей-то горке, но увидела Машу! Та неслась неурядно, подбежала к Аринке, за рукав цапнула и тянет.

— Аринушка, меня мама послала. Фаддей плох! Горячка началась, мечется и говорить не говорит — сипит. Насилу поняли, что тебя кличет. Не откажи, Арина…Ведь…совсем… — закрылась рукавом и зарыдала.

Арина и думать не стала, сразу пошла за подругой. Какой бы не был боярич, но человек ить. Брат Дёме и Маше, сын Ксении. В дому боярском Арину не обижали, токмо привечали, да учили. Так что же теперь, отвернуться? Горе ведь…

У крыльца Дёмка стоял, к стене привалился, шапка в руке, чуб поникший. Боярин Аким сидел на славке, смотрел бездумно пред собой, а рядом воевода — лицо горестное.

Прошли с Машей мимо — их и не заметили. Мужское горе такое: cлезами не изольется, воем не выйдет. А эти — ратные. В любом бою могли с жизнью-то распрощаться… Всегда готовы были потерять близкого.

Когда из сеней ступили в ложницу, Аришка и поняла — отходит Фаддей. Худо было в комнатке-то, ой худо! Ставни прикрыты, лампада мерцает у образа, свечи на столе. У сыновьей лавки боярыня Ксения, смотрит на Фаддея не мигая, только слёзы текут. У дверей две сенные девки подвывать уж стали.

Рыжая испугалась, затрепыхалась.