— Тихо ты! А если не один он, а?

Насилу унял девку, усадил на сундук в сенях, ждать заставил. А сам толкнул дверь-то в ложницу и запричитал с порога.

— Друг ты мой. Как же ты?

Шумской стоял песередь комнаты, распоясанный, в портах и рубахе. Свечка на столе, окошко приоткрыто. Увидел Дёмку и брови вознес! А плут чубатый знак сделал, мол, молчи и слушай. Ну, Андрей-то что…молчал, да слушал.

Дверь Дёмка прихлопнул и зашептал:

— Андрюха, быстро на лавку и лежи, словно мертвяк. Что бы не услышал, чего бы не увидал — лежи и молчи! Верь мне, друже! Сим днем все и поймешь, дурила, — и пинает Шумского ложиться.

— Дём, ты разумом поник? Ополоумел? — но на скамью улегся, шкуру на себя натянул.

— Глаза прикрой, харя! — Дёмка шкуру оправил, да еще и волосья на Шумском-то малёхо растрепал, будто в горячке парень. — Ты мне опосля бочонок пива поднесешь, а то и винца.

Хохотнул тихонько, и открыв дверь, поманил Аринку.

Она взметнулась с сундука, бросилась в ложницу, да и застыла на пороге…Андрея увидала.

— Я тут на сундуке прилягу в сенях. Шумни, ежели чего, — вышел, плут, и дверь за собой прикрыл.

От автора:

Новик — молодой, неопытный воин.

"Обозный старшина — воинские обозы водили умелые люди. Часто возили раненых, умели лечить простые раны. Знали толк в травах, примочках самых наипростейших.

Глава 12

Андрей лежал тихо, как и просил друг его полоумный. Понял, что кто-то в ложницу вошел. Услыхал шаги тихие — к лавке подошли. А потом плачь и голос, который давно уж во снах его терзал и донимал.

Арина!

Чудом не взвился с лежанки своей, кулаки сжал под жаркой шкурой.

— Андрей…Андрюша, любый… Как же ты? — на грудь легла легкая, ласковая ладошка.

Любый? Кто? Шумской слегка ошалел, но понял — Дёмка не просто так велел лежать и слушать. Токмо как сердце грохотавшее унять, да не взглянуть на нее? Аж зубы сжал до скрежета. А по телу огнем все лилось: «Любый».

— Ты только живой стань. Не умирай, хороший мой, — шептала рыжая. — Больно? Где у тебя болит? Очнись, Андрей.

Зарыдала почитай в голос, Шумской и не стерпел. Какие там циркусы, когда вон она, пташка его плачет-убивается.

Глаза открыл, и увидел Аришу: сидит на полу возле его лавки — шапка парнячья, рубашонка чудная — руками личико прикрыла и ревёт.

— Вот, значит, как… Любый. Надо было там у заборов сдохнуть, чтобы ты такое-то слово молвила? — не сдержал обиды, но рад был так, что хучь песни пой.

Аришка вздрогнула, руки от лица отвела и уставилась глазищами своими на Шумского.

— Андрей…это что же…как же… — ресницами захлопала, и снова в слезы. — Живой! Господи, спасибо!

Шумской подскочил на лавке своей, шкуру откинул. Схватил Аришку, усадил на колени, прижал крепко.

— Ариша, не плачь. Живой я, — шапку с нее стянул, закинул куда-то.