В него летит всё подряд! Мои секси-босоножки, повседневные мокасины, кроссовки, лопатка для обуви!

- Нет, уж! Сама напросилась!

Ещё шаг – все ключи, которые висели на крючках ключницы, сумочка, квитанции на оплату, крем для обуви!

- Ты - урод моральный, всю жизнь путаешься у меня под ногами!

Ещё один – мои шлёпки, которые сваливаются, потому что пячусь от него в комнату, а он наступает,

- Я? – хмыкает, а лицо искажено злостью, - да это ты всю мою жизнь исковеркала, шлёндра! Ты задрала меня своими подколками, своими концертами, своими мужиками, - приближается! Ко мне нельзя приближаться! Я могу соображать и сопротивляться только пока нет контакта! Главное избежать прикосновения! – ты же хуже любой гангрены, Королёва! Как медленная смерть!

В Стрельцова летят статуэтки с комода, которые я так придирчиво и долго подбирала к интерьеру, пульт от телевизора, книжка, которую в приступе тоски пыталась читать,

- Ты сам – смерть! - иногда я в него попадаю, чаще промахиваюсь, но даже меткие удары ему, что об стену горох! Я ору практически в лицо, - не подходи ко мне! Ненавижу! Не приближайся, скотина! – все соседи уже, наверное, навострили уши, но моему врагу наплевать!

- Вот я тебя сейчас и убью!

Глава 17

Пятиться больше некуда, спина упёрлась в стену! Последнее, что могу сделать – это вытянуть вперёд руки, выставить ладони в упреждающем жесте, но это жалкое сопротивление! Понимаю, что проиграла! Загнана в угол, как дичь, обречённая на погибель.

Мой палач не спешит, медлит перед решающим шагом, которого я так жду. Делает его, и мои протестующие ладони упираются ему в грудь,

- Не надо!

- Надо, необходимо! Иначе оба сдохнем…

И всё, я пропадаю.

Он горячий! Мои ледяные пальцы уже почувствовали его тепло, мой нос снова пошёл за запахом его тела, мой организм отправился проторённой тропой предательства и неповиновения. Язык ещё пытается бороться, выдавая жалкое,

- Нет! – жалкое, потому что голос ему не помощник. Враг безразличен к моим мольбам. Он просовывает руки между моей спиной и стеной и забирает в плен, окончательно лишая свободы.

Теперь мои упёртые кисти, стиснутые между им и мною, только мешают, я силюсь убрать их, и он, угадав мою попытку, на секунду расслабляет оковы, чтобы, когда я справлюсь со своими конечностями, прижаться ещё теснее.

На моё повторяющееся, писклявое, срывающееся, шепчущее, молящее,

- Нет, нет, нет… - он отвечает категорическим и безапелляционным,

- Да! – и затыкает уверенным, господствующим, самоутверждающимся мужским поцелуем. Не сомневается и не пробует мои губы вопросительно, наоборот, по хозяйки расталкивает их языком, прорываясь дальше, и я впускаю, теряя ещё один рубеж хлипкой обороны."

"В голове мутится, еле держусь на ногах.