Сплевывает кровь на песок, зубы сломаны. Глаз не открывается.

Вижу кроссовки Беса.

Встаёт между нами.

— Да отпустите вы его! — пытается убрать Алёна, удерживающие меня руки пацанов.

Её прохладные ладони скользят мне на лоб, потом на горло.

Заломленную руку наконец-то отпускают.

— Пусть лежит от греха, — продолжают держать пацаны.

Глаза Рустама закатываются. Отключился.

Бес делает глубокий вдох.

— Скорую вызывай, Алëн.

Оглядывает пацанов.

— Драки никто не видел, ясно? Кто её начал, тоже никто не видел. Только я.

— Ясно! — встают пацаны, отпуская меня.

— Ушли все.

Хватается за голову.

— Так… Мать твою, Тарханов… Алёна, отойди от него, он в порядке. Рустама, давайте, реанимируйте с Любой. Только ментов нам не хватало!

Присаживаюсь на лавочку, опуская лицо в ладони. На отходняках всë тело трясёт.

Бес садится рядом.

Вокруг Рустама суета. Он приходит в себя. Дезориентированно и тупо моргает заплывшими глазами. Его уводят.

— Ты не имел права замять её избиение, — хриплю я. — Как ты мог?!

— У меня были на то причины. Я не мог его тогда посадить.

— Не могло быть никаких причин! Никаких!! Я не буду у тебя больше тренироваться, — в сердцах заявляю я.

— Это твоё право, Марат. Я дам тебе самые лучшие рекомендации.

Моё сердце ещё раз разбивается. Мне страшно, что авторитет Беса больше внутри меня не будет давать ориентиров.

— По этой ситуации… — продолжает он. — Так как я больше не твой тренер, лещей ты от меня за эту выходку не получишь. И комментариев тоже. Но, если дойдёт до ментов, ты должен говорить, что он ударил первый. У Рустама приличный анамнез, а ты у меня чистый перед ментами. Я буду свидетельствовать, что драку начал он.

— Ты же не можешь его посадить!

— Не мог. Теперь — не принципиально.

— Почему?

— Когда это всё произошло, отец лежал с обширным инфарктом в больнице. Эта новость его бы добила. Я сделал так, как посчитал возможным, чтобы спасти его и дело всей его жизни — школу. А с Рустамом у нас бой на другом «ковре». Может, я и не прав, но это мой выбор и моя ответственность.

«Врата небес», — вспоминаю я уважительное отношение Бессо к родителям. И сколько он нам всегда втирал про это, что мать и отец — это не порицаемо.

— Ясно.

Всë понимаю. Сердцем принять всë равно не могу! Оно кувыркается в груди от мысли, что Алёна пережила жесть. И её никто не защитил.

— Сейчас умойся, пусть девочки снимут побои. Бумаги в «травму» отправят.

— Да, какие побои?! — сплевываю кровь.

— Травма гортани, закрытая черепно-мозговая, пусть ещё напишут что-нибудь. Множественные ушибы тканей. Что там обычно? Они сами знают. Давай…

Киваю.

Мне так внутри тяжело уйти от него сейчас.