Что касается Джудит, мне нужно было вытащить голову из задницы, пригласить ее на ланч и извиниться за то, что я был таким ублюдком. В очередной раз. Она взяла такси посреди ночи, после того как мы оставили дела — но не оргазмы — незавершенными.

— Да, сэр. О, и сэр, мисс Дэвис здесь, — сказала Брианна записав мои распоряжения на утро.

Я сделал глоток кофе и собрал статистику за эту неделю в большую толстую папку.

— Лили Дэвис? — Я выгнул бровь.

— Нет, сэр, Джина Дэвис. Она спрашивала, не могли бы вы стать Луизой для ее Тельмы.

Я поднял взгляд и увидел, как девушка покусывает нижнюю губу, стараясь скрыть огромную улыбку. Я ухмыльнулся. Туше. Она начала бороться, чего никогда бы не сделала, если бы не Джудит.

Что же касается рассматриваемого вопроса, то Лили, должно быть, сильно пьяна, потому что ни за что в аду и прилегающих к нему районов у нее не хватило бы духу прийти сюда. Дерьмо. Только девять утра.

— Это невозможно. Она знает, что находится в шаге от судебного запрета. — К тому же очень сомневаюсь, что Лили встанет раньше полудня. Если бы гедонизм был работой, эта сука была бы Марком Цукербергом.

— Ну, она здесь и вся в слезах.

— Меня больше интересует, одета ли она. — Я сунул папку в кожаный портфель.

Брианна удивленно моргнула, склонив голову набок.

— Да, сэр, она одета.

Я щелкнул пальцами в сторону двери.

— Впусти ее.

Минуту спустя Лили уже стояла в моем кабинете.

Она появилась в моем кабинете все еще в своей ночной сорочке и жакете. Лили шмыгнула носом, слезы вытекали из глаз, как из сломанного крана. Она вытерла щеки и нос рукавом жакета и выглядела ужасно, но не так, чтобы это меня волновало.

— Что происходит?

— Бабушка умерла. — Лили подавила рыдания.

Встав с места, я бросился к ней. Несмотря на все дерьмо, через которое она заставила меня пройти, мне было больно видеть, как кто-то проходит через потерю кого-то важного. Я глубоко заботился о Маделин, и мне не удалось с ней попрощаться. Женщина даже не знала, что я приходил к ней.

Скрывался от всей семьи Дэвисов, потому что ненавидел их дочь и был слишком занят зализыванием своих ран.

Притянул Лили в объятия, и она, уткнувшись лицом мне в грудь, безудержно зарыдала. Я притянул её ближе и стал раскачивать из стороны в сторону.

— Черт, мне так жаль, — прошептал я, имея это в виду. И это заставило меня почувствовать себя странным образом человеком.

— Я не знаю, что делать, — всхлипнула она, и проблески старой Лили — той, что мне действительно нравилась — просочились сквозь трещины ее покрытой ботоксом кожи. — Ты придешь на похороны?

— Конечно.

Ее бедро прижималось к моему, и я ненавидел это, но не мог остановить, и ненавидел еще больше. Потому что, если это движение было не намеренным, то я бы никогда не простил себя за то, что оттолкнул ее в такой ситуации.