Необычные, какие-то дивные люди, их манера все делать «не так». Не так произносить слова. Не так здороваться. Не так называть улицы. Не так смотреть на раскаленное солнце — не щурясь. Не так думать. Не так жить. Не так строить дома и снимать кино…

Все было «не так». И вот эта непохожесть на всю прожитую им жизнь, с ее правилами, с ее людьми, стала для Сергея глотком свежего воздуха, способным воскресить его уже уснувшую душу.

Людей, пожалуй, было чересчур много. С первых же минут его пребывания в Одессе они посыпались прямо на него — как гроздья с переспевшего винограда. Сколько же было новых знакомств!

В первый месяц Аджанов ни разу спокойно не заснул: вечеринка за вечеринкой, не важно где, сначала в общежитии, в каждой комнате и потом в его комнате, дальше — в городе, на каких-то квартирах закружили его, захватили, завертели, лишив реальности и ориентиров, и, растворившись в этом пестром облаке вселенского веселья, он перестал быть самим собой, превратившись во что-то дивное, непонятное, поглазеть на что каждую ночь собирались зеваки.

День был как день, ничего особенного, а вот по ночам устраивались вечеринки. Собственно, ничего другого здесь и придумать было нельзя.

В первую же неделю пребывания на киностудии две его сценарных заявки отклонили. По поводу второй страшный редактор, самый страшный из всех, о которых Сергей уже слышал от других сотрудников, вообще вызвал его в кабинет.

— Это что? — Он потрясал страницами с машинописным тестом так, словно в собственном кабинете, окна которого выходили прямо на Пролетарский бульвар, схватил по меньшей мере километровую анаконду и теперь пытается вытрясти из нее жизнь.

— Не вижу, — буркнул Сергей, прекрасно понимая, о чем идет речь. — Вы перед собой листками трясете.

— Неужели вы серьезно считаете, что это будет кто-то снимать?! Вы серьезно так считаете?!

— А что не так? — Аджанов старался держаться даже вызывающе, но на самом деле сердце его уже сжала мохнатая лапа тоски, и вдруг ему стало страшно, что эта пепельно-серая тоска навсегда поселится в нем, закроет его глаза, и мир перестанет быть разноцветным, ярким, лоскутчатым, его цветной мир, он станет вот таким, как у этого чугунного редактора."

"— Неужели вы считаете, что цензура пропустит такие порнографические сцены вашего сценария? — Редактор даже не говорил, он хрипел.

— Никаких порнографических сцен в нем нет, — машинально запротестовал Сергей. — Это просто старинная легенда, фольклор. Возвращение к истокам.

— К каким истокам? — прищурился редактор. — И, кстати, почему вы назвали сие творение «Гранатовый дом»?

— Это просто метафора. Герой грезит о своем детстве, его детство в горах ассоциируется у него с запахом и цветом граната.