Ее задница полностью помечена мной, а на сиськах есть несколько засосов. Мне нравится оставлять свои следы на ее коже, когда я могу. Видеть, что она вся моя. Знать, что она выбрала это добровольно.

Ее губы раздвигаются, и из них вырывается тихий стон, когда она склоняется к моим прикосновениям.

Чёрт возьми.

Эта женщина способна свести меня с ума, даже когда она спит.

Я не должен чувствовать гордость, когда она говорит, что я неудержим, или что я не похож ни на что, что она испытывала раньше. Но это так.

Однако она не сказала мне об этом своими словами. Аврора никогда бы не призналась в этом при мне.

Я подслушал ее разговор с Черным Поясом, когда они на днях отдыхали у бассейна.

Это напомнило мне, что я не должен подслушивать разговоры, не предназначенные для моих ушей. Но когда дело касается ее, я все равно это делаю.

Аврора вошла в мою жизнь, как шарик, и нет способа остановить перемены, которые она несет.

Я мог бы освободить ее, вернуть ей акции и вернуться к своей уравновешенной жизни.

Но дикая часть меня восстает против этой мысли. Это иронично, учитывая, что я никогда не был бунтарем.

Мои родители были консервативными, утонченными людьми. Моя мать участвовала в миллионе ассоциаций, а отец был бизнесменом. Меня и моего старшего брата воспитывали как лидеров. Только мы шли к этому разными путями.

Джеймс был бунтарем — черной овцой, которая больше заботилась о спорте, вечеринках и наркотиках.

Я же заботился о достижениях. Я прожил всю свою жизнь, стремясь к большему, но никогда не получал достаточно. Возможно, это потому, что я видел, как мой отец опустился на самое дно после того, как кто-то покусился на семейный бизнес.

Возможно, потому, что я также наблюдал, как Джеймс вышел из-под контроля после травмы головы, пока в конце концов не проскользнул между моих пальцев.

Став свидетелем их ранних смертей, я решил, что больше никогда не позволю ничему выскользнуть из-под моего контроля.

Так какого хрена я позволяю Авроре спать в моей постели каждую ночь?

Ее глаза открываются, и она несколько раз моргает, прежде чем ее взгляд останавливается на моем лице. На секунду она улыбается, глаза ослабевают, а нос подергивается. Так же быстро она качает головой, словно понимая, что не должна этого делать.

— Джонатан? — кричит она. — Который час?

— Поздно.

— Что?

— Ты опаздываешь. Твой будильник сработал пятнадцать минут назад.

Она смотрит на часы на прикроватной тумбочке и стонет, садясь. Ее сиськи отвлекают, когда она меняет положение.

— Боже мой! — её глаза расширяются и становятся чертовски голубыми.

Голубой, который я хочу конфисковать и превратить в свой индивидуальный бренд.

— Почему ты не разбудил меня?

Я мог бы, но тогда я не смог бы смотреть, как она спит, или наблюдать за ее нынешними бешеными движениями.