Держится за оконную раму, и ее волосы ветром развевает.

— Б***ь. Твою ж гребаную мать. Сейчас сюда и пожарные, и менты слетятся.

В горящий дом я ломанулся сам, а за мной уже и парни Рустама. Я задыхался в дыму. Но упрямо продирался вперед. Выставив руки и защищаясь от стихии под треск огня и вскрики позади себя. Мне казалось, я ничего не чувствую. Ни то, как обгорают рукава рубашки, ни плавящиеся подошвы ботинок. Я только слышу ее пронзительное, живое ""Олееег"".

""— Олееег… дай хоть слово сказать, прошу тебя.

— Заткнись… замолчи, слышать тебя не могу. Все — ложь и грязь. Ни слова, сука.

Бросилась ко мне и на руке повисла. А у меня горло дерет, и глаза разрывает, яблоки глазные как кипятком шпарит. И она это видит, а я себя ненавижу еще больше в этот момент. Что ж тебя, Громов, бабы как лоха… потому что ты и есть лох.

— Уйди, твааарь, уйди. Пришибууу.

— Олееег, я прошу тебя… я уйду от него, слышишь, ты только скажи, что любишь, и я уйду… клянусь. Я не смогу без тебя"".

Люблю… как одержимый люблю, как самый конченый психопат, готовый сдохнуть вот на этих ступенях, лишь бы рядом с тобой. Она мне навстречу бежит босая в каком-то платье, испачканном золой и копотью. А я вижу, как огонь серпантином вьется за ее ногами. На руки подхватил и к себе прижал с оглушительным стоном.

— Я… я знала, что ты найдешь меня.

Обратно мы продирались сквозь плотную завесу дыма, на голоса снизу. Позже, уже на улице я пойму, что на мне обгорела рубашка и повязка давно свалилась с головы. Мои руки покрыты волдырями, а я не чувствую ничего. Я дышу со свистом и на нее смотрю, а она на меня, и лицо искажается болью… ее исхудавшее, заостренное, совершенно белое лицо кривится, и по щекам катятся слезы.

— Нееет, — сипло, едва слышно, — нееет. Не плачь.

Размазываю ее слезы, а она гладит мои скулы и висок по шрамам, оставшимся от швов.

— Он говорил, что… говорил, что убил тебя. Что ты умер… а я не верила.

— Правильно… ты ведь моя женщина. Ты только мне верить должна.

Эпилог

— Тетя Зоряна, тетя Зоряна, а я тебе кораблик в подарок сделала.

Голос дочери звучит так звонко, что у меня в ушах позвякивает, пока я переворачиваю мясо на мангале и краем глаза вижу, как дочь бежит к жене, размахивая корабликом. Это был день рождения Зоряны. Нет, не тогда, когда ее родила мать, а тогда, когда я вынес ее из горящего дома Дениса. У нас у обоих были теперь новые даты рождения, как и новые имена с фамилиями.

— Не тетя, — одергиваю ее сиплым голосом и грожу кулаком, отчего она заливается смехом и с разбегу врезается в ноги Зоряны. А меня трясет от счастья. Я никогда не думал, что от него может трясти, как и от горя. И меня трясло, когда смотрел на свою женщину и осознавал, что она рядом. Мне не снится.