Прикинул бы — какие имеются доказательства твоей вины? Если доказательства хлипкие — свидетели в показаниях путаются, ты не признаешься в содеянном, так можно и выпустить.

— А если доказательства не хлипкие, а твердые?

— Если свидетели стоят на своем, ты сдуру во всем призналась — не мне, допустим, а полиции, то дело по обвинению не закрыть — довел бы все до суда. А там уже с твоим адвокатом бы порешали, что к чему, чтобы присяжные оправдали. Скажем — действовала ты в состоянии обороны, или защищала кого-то. Барышень у нас в тюрьму не любят сажать, отвертишься. И прямо из зала суда — на свободу, с чистой совестью.

Но мне надо конкретно знать — как ты убивала? Руками или каким-то предметом? Предмет этот у тебя с собой был или, допустим, ты его на месте подобрала? Кого убивала? В каких ты была отношениях с убитым? Придумай-ка сама, а я консультацию дам.

Анька призадумалась. Пожала плечами:

— Ничего в голову не идет… Тогда просто — вышла на нашу улицу с топором, рубанула по голове какого-нибудь дядьку, вот и все.

— Причина какая? — деловито уточнил я. — С какой стати ты вышла, да еще с топором? На фига незнакомого человека по башке бахнула?

— А просто так, от нечего делать, — хмыкнула Анька.

— Сидела дома, скучно мне стало — думаю, а пойду-ка я, да топором кому-нибудь по башке дам!"

"— Тогда хуже. Значит… — призадумался я. — Мы ищем врачей. Понадобится, из столицы закажем. Из Москвы еще можно, оно солиднее. Доктора проводят консилиум, объявляют тебя не способной отвечать за содеянное. Суд объявляет тебя виновной, но на каторгу не отправляет, в тюрьму тоже не сажает. Зачем сумасшедших сажать? Так что, объявляют тебя невменяемой, отпускает в психиатрическую лечебницу.

Я договариваюсь, чтобы тебя в столице лечили, нанимаю карету, везу и сдаю матушке. Она вывозит тебя куда-нибудь за границу.

— И что, меня дурой признают? — возмутилась Анька. — Не хочу дурой быть. И за границу не хочу. Если бы учиться, куда ни шло, так дур в университетах не учат.

Вот здесь гимназистка ошибается. Кого только у нас не учат! И за границей таких дураков учат, что нашим до них далеко.

— Со временем-то ты вылечишься, — пообещал я. — Годика через два или три признают нормальной, учись себе дальше.

— Долго! Мне уже сколько лет-то будет? И потом все равно в дурах ходить.

Не хочу.

— Ну, голубушка, ты слишком много не хочешь, — вздохнул я. — В тюрьму не хочешь, дурой тоже не хочешь. Усложняешь задачу. Эх… Пришлось бы свидетелей подкупать, работу с ними проводить, чтобы они показания поменяли. А если бы эти уперлись, то других свидетелей искать. Тех, которые видели, как барышня — приличная, в гимназическом платье, погулять вышла. Шла она себе по улице, никого не трогала, а на нее мужик с топором кинулся. Гимназистка испугалась, побежала, он следом.