— Этого будет более чем достаточно.

— Все бери, что мерила, — командует он. — А теперь на ноги надо что-то."

"Обуви в пакетах не так много: узкие балетки, которые больно сжимают стопу, большие тяжелые ботинки, в которых даже стоять неудобно, и серебристые кроссовки. Легкие, изящные, они так хорошо садятся на мою ногу, что я тут же влюбляюсь. Впервые в жизни влюбляюсь в обувь.

Кажется, что когда ты будешь шагать по асфальту вот в таких невероятных кроссовках и блестки будут отливать на свету серебром, точно русалочья чешуя, тебе не будут страшны никакие насмешки и грубость.

Эти кроссовки как исполнившаяся мечта, как ожившая сказка, как запоздавший подарок от Деда Мороза.

Я только хочу сказать Тимуру, что мне они ужасно нравятся, как вдруг вижу ярлычок с ценой. И немею.

— Эти оставляешь? — тем временем спрашивает он. Совершенно невозмутимо, как будто кроссовки стоимостью в месячную зарплату моих родителей — это норма.

— Они ужасно дорогие, — лепечу я и хочу снять кроссовки, но не могу с ними расстаться. Пальцы поглаживают острые края пайеток, гладкую лакированную кожу и прохладный шелк шнурков.

— И?

— Я не могу такое…

— Я могу, — перебивает меня Тимур, а потом смотрит на меня и неожиданно мягко говорит: — Тебе идут дорогие вещи, детка.

Оставляй все, что понравилось.

— Спасибо.

— Простого спасибо будет мало, правда? — вскидывает он бровь и вдруг пружинистым хищным движением поднимается с кресла и оказывается рядом со мной.

— А что ты хочешь? — спрашиваю я почему-то шепотом.

Когда Соболевский стоит так близко, я чувствую его запах. Кожа, одеколон и сигареты. Мужской, дразнящий, безумно идущий ему аромат.

Меня потряхивает от целого коктейля ощущений, в котором есть и страх, но его совсем немного.

Он как острая пряная нотка, которая только усиливает вкус остальных ингредиентов: любопытства, предвкушения… возбуждения.

— Поцелуй.

Я зажмуриваюсь и жду, когда он коснется моих губ. Но вместо этого слышу тихий смех.

— Нет, детка. Поцелуй меня ты. Сама.

Распахиваю глаза, сталкиваюсь с его — темными, горящими — и уже не могу оторвать от них взгляда. Поднимаюсь на носочки и тянусь к его губам. Первое касание легкое, целомудренное, я чувствую, какие сухие и горячие у него губы, какие они твердые и неподатливые.

Смелею, провожу кончиком языка по нижней губе Тимура и вдруг слышу хриплый стон.

— Детка, блядь, — шепчет он мне прямо в губы. — Детка…

И перехватывает инициативу. Его горячий наглый язык врывается в мой рот как завоеватель, но не встречает никакого сопротивления. Я послушно раскрываюсь для него, давая себя изучить, коснуться, приласкать. И дело не в том, что я ему должна. Что-то сдвинулось в моем отношении к Тимуру, когда он спас меня, хотя совсем не обязан был этого делать.