И даже когда я с размаху обрушилась в воду, птица не остановилась. Продолжала кружить надо мной, клевать, бить лапами и крыльями!

Я задыхалась под водой, ведь всплывать мне не давали.

Вот если бы я была человеком, вмиг бы скрутила взбесившейся птице шею!

Стоило так подумать, как в тот же миг забарахтала руками и ногами вместо лап и крыльев. Воздух цепочками пузырей устремлялся вверх, покидая лёгкие. Талию вдруг обхватили чьи-то прохладные пальцы, вздёргивая меня на поверхность. Глотнув воздуха, я закашлялась и ушла под воду снова.

И тут же заорала, беззвучно: на меня смотрели чёрные выпученные глаза-блюдца на узком голубоватом лице. Я сразу поняла, что вижу перед собой сирену, - шея ихтионки была изрезана подвижными щелями жабр.

Я даже не успела захотеть похожие: ихтионка раззявила чёрный рот с зубами-иглами и закричала над меня под водой так страшно, что я невольно отпрянула, неловко закрываясь руками. Вздёрнув меня ещё раз на поверхность, ихтионка развернула за плечи к берегу и придала ускорения трезубцем, ткнув им в мягкое место, которое тут же прошибло магическим разрядом.

Вскоре ладони и колени упёрлись в песок, глубина сменилась отмелью у самого берега. Шлёпнув по воде плоским хвостом, ихтионка скрылась в серых водах.

- Девочка... - задумчиво протянул мальчик в серой рубахе, подпоясанной обычной верёвкой. - Смотри, деда, девочка!

- И правда, девочка, - откликнулся старый рыбак, прекращая смолить лодку и подслеповато вглядываясь мне в лицо из-под приставленной ко лбу ладони. -Откуда взялась только?

- Деда, она тебя не понимает.

- Думаешь, не понимает? Эй, ты чья, девочка?

- На меня чайка напала, - ответила я невпопад. - Я очень испугалась.

- Ах, чайка. Эти могут, житься от них нет. Жирные, здоровые, что твои орлы. Скоро с рыбой покончат и за нас примутся.

Морщинистое лицо старика прорезала щербатая усмешка и я поняла, что рыбак шутит. Так, не сразу, а спустя месяц, я всё-таки добралась до людей.

Не до заветного городка в низине, а всего лишь до бедной рыбацкой деревушки на пару десятков глиняных домиков. И на этот раз я осталась: у Аньшаны, невестки «деды», который меня нашёл, недавно родилась двойня и ей требовалась помощь по хозяйству. Училась я быстро, несмотря на внешнюю хрупкость была выносливой, жилистой. Наградой за помощь по хозяйству был кров и наваристая рыбья похлёбка, люди звали её ухой и ароматный, из глиняной печи, хлеб...

Возвращаться к чайкам даже из чистого любопытства, ровно, как и пытаться обернуться хоть бы даже в дворовую курицу было боязно - ну, как на этот раз навсегда забуду, что человек и закончу свою недолгую жизнь в жирном наваристом бульоне?

Чудно, конечно, но та самая чайка, что прогнала меня из стаи, прилетала время от времени, будто её мучила совесть.