Манящая, как родник с ключевой водой. Пробуждающая телесную жажду одним только взглядом. Дарящая чувство покоя и непреходящее желание быть рядом. Доверчиво и так щедро раскрывшаяся для меня. Отпустившая себя на волю.

""Я хочу тебя, Илья!""

Больше я не намерен спешить, какой бы силы голод ни владел мной, и каким бы призывным блеском ни горели сейчас в сумраке ее серые глаза. Я хочу насладиться близостью с ней. Хочу, чтобы птичка позволила мне пройти каждый шаг на пути к удовольствию, позволила снова познать ее, принимая для себя эту ночь, неожиданно ставшую нашей.

Принимая мое неостывшее к ней желание.

Или смогла остановить, если на то ее воля.

Край одеяла ползет вниз, к самым ногам, я приподнимаюсь на локте и, нависнув над птичкой, накрываю пальцами ее мягкие, чуть припухшие губы. Глядя девчонке в глаза, очертив линию скул, спускаю пальцы в неторопливой ласке вдоль шеи к груди... к животу... ниже... Задерживаю их там, в развилке стройных ног, встречая легким поцелуем ее участившееся дыхание и собственную влагу...

Не оттолкнула.

И вновь поцелуй - мягкий, успокаивающий, тягучий: верь мне, девочка моя, просто верь.

Пусть я пока не найду слов, ты должна чувствовать, что я схожу с ума, касаясь тебя. Теряю голову, вдыхая один с тобой воздух. Пропадаю. И она верит. Все это время она лежит без движения, позволяя мне смотреть на нее, трогать, исследовать атлас кожи там, где она особенно теплая.

Я сгибаю ногу птички в колене, тяну край простыни и вытираю тканью ее гладкие бедра, дрогнувшие, но все же послушно открывшиеся для меня. Плевать, что утром подумают горничные, это только начало нашей ночи. Толкаю в нее пальцы, поймав губами короткий вздох, прислоняюсь лбом к виску, пробуя на вкус ее кожу, лаская языком маленькое аккуратное ушко.

- Ммм.. Илья, щекотно! - прикрыв глаза, улыбается воробышек, прогибается податливо, касаясь ладонью моего лица.

- Где, здесь? - я тут же осторожно прикусываю зубами мочку ее уха. - Или здесь? - ловлю губами мизинец. - А может быть, здесь? - спрашиваю, сжимая руку меж разведенных ног, глубже проникая в нее. - Здесь щекотно, воробышек? Если да, то ты крайне чувствительная для птички. Мне нравится.

Воробышек замирает и распахивает глаза, а я понимаю, что невольно смутил ее.

Представляю, как жаркий румянец ползет по нежным щекам и, не сдержавшись, вновь целую ее, теперь уже настойчиво требуя ответа. Добившись того, что губы птички сами смыкаются на моих, веду языком по ее щеке, зарываясь носом в волосы. Не забывая ласкать ее.

- Я не успел сказать тебе, - шепчу в пылающее девичье ушко, - ты невозможно сладкая, птичка. Как французская булочка. Я ведь говорил, что люблю сладкое?

- Нет, не говорил, - часто дышит девчонка, - но догадаться не трудно.