Он и так считает меня сумасшедшей.

— А ты уверена, что за этим твоим уходом не стоит ничего иного, помимо этого похищения? — спросила Лиз. — Неужто и в самом деле ничего? Тетушка Лиззи все поймет правильно, дорогая, поэтому тебе нечего стесняться… — Она неожиданно оборвала себя на полуфразе. — Он все еще по-прежнему хорош в постели?

— В постели он выглядит отлично.

— Так какого же черта? Что это с тобой творится? Сейчас же распаковывай этот дурацкий чемодан, спускайся к нему и расцелуй его ради всего святого.

— Лиз, — спокойно возразила ей Диана, — но вне постели он проводит по меньшей мере шестнадцать часов в сутки.

— Ах, дорогая моя, не жадничай, нам нужно научиться сдерживать свои аппетиты, — сказала Лиз, лукаво подмигивая.

— Не нужно шутить, Лиз. Мне сейчас совсем не до шуток.

— Ну, извини.

— Он трижды стучался в двери спальни за эту ночь, — сказала Диана. — А в последний раз он даже вроде бы плакал. Нет, ты можешь вообразить себе плачущего Дуга? — Она сделала паузу. — Я не стала открывать ему дверь. Он должен понять, что все это — серьезно. Он должен наконец понять, что я всерьез ухожу от него, если он откажется уплатить этот выкуп.

— А почему бы тебе тогда не потребовать от него, чтобы он просто пустил себе пулю в лоб? — спросила Лиз.

— Я прошу его всего лишь сделать то, что на его месте сделал бы любой человек.

— Не стоит говорить о “любом человеке”, когда речь идет о промышленных магнатах, — сказала Лиз. — Это же совсем иная порода.

— В таком случае я не желаю жить с людьми этой породы. Если деньги и власть представляются им важнее всего…

— Деньги и власть играют у них не столь уж большую роль, — сказала Лиз.

 — Магнатство — это самая настоящая болезнь. Мы, люди со стороны, называем ее шилом в заднице. Такие мужчины, как Дуг или Гарольд, не способны усидеть на месте, даже если ты приколотишь их гвоздями к стулу. Они должны двигаться, они просто обязаны делать хоть что-нибудь. Заставь их бездействовать — и это будет равносильно тому, чтобы предоставить им истечь кровью.

— А включает ли в себя это магнатство, как ты его называешь, полную утрату жалости и сочувствия к другим людям? — спросила Диана. — Неужто это — обязательный симптом этой болезни?

В дверь постучали.

"

"— Кто там? — спросила Диана.

— Это я, Пит.

— Не откроешь ли ты ему дверь, Лиз?

Лиз Белью грациозно сплыла с шезлонга и направилась к двери. Отперев ее, она величественно произнесла: “Доброе утро”, в то время как Камерон уставился на нее изумленным взглядом.

— Лиз, — нашелся он наконец. — Вот уж никак не ожидал застать вас здесь. Я даже и подумать не мог, что вы вообще способны вставать в такую рань.

— Я всегда встаю рано, — невозмутимо солгала Лиз. — И всегда бодра и свежа.