Таких в лучшем случае выбросят на помойку, а в худшем – упрячут в каторгу заместо революционеров.

Но ведь я ловлю убийц и бандитов, возразил Алексей Николаевич. Политики сторонюсь и тоже дружу с Гучковым. Брат Сорокоума ответил: вот и дружитесь. И с ним, и с нами. Мы еще пригодимся, когда жареный петух клюнет в одно место. Я вам обязан тем, что вытащили меня живым из бездны. И рад буду отблагодарить. Сочтемся, Алексей Николаевич; главное – дожить. Россию ждет девятый вал несчастий, многие в нем захлебнутся и пойдут на дно…

Лыков слушал жуткие предсказания фартового и смотрел в окно. Признаки войны тут и там били в глаза. Транссибирский экспресс, отличавшийся точностью, теперь сильно опаздывал – уступал дорогу воинским эшелонам. Телеграммы на станциях говорили о тяжелых боях, списки вышедших из строя офицеров делались все длиннее.[96] Три месяца гремят пушки, а уже такие потери… Сыщик читал списки с тяжелым сердцем. Как там сыновья, капитан Брюшкин и штабс-капитан Чунеев? Оба ребята смелые, протирать галифе в штабах не захотят. Пришло их время драться, а его, отцовское, – бояться и надеяться. Хотя спокойной жизни у сыщика никогда не было, все ж его служба – это не фронт.

Еще на станциях бузили пьяные мобилизованные, и жандармы боялись с ними связываться. Азвестопуло в Челябинске пошел за папиросами и получил по морде. А в соседнем купе камнем разбили окно. Империя примеряла новое обличье – все против всех… Не сразу питерцы поняли, что уехали в горы из одной страны, а вернулись в другую.

В Вологде на запасных путях сыщики впервые увидели военнопленных. Германцы мрачно высовывались из вагона, их стерег часовой с винтовкой с примкнутым штыком. По шпалам бегали мальчишки и пели неприличную песню:

– Немец-вестфалецОбкакал свой палец,Подумал, что мед,И взял его в рот!После челябинского происшествия коллежский асессор редко выходил из поезда. Он прогуливался только до салона-вагона, где читал газеты или составлял пузели[97]. А потом возвращался в купе и вываливал на шефа ворох слухов:

– Караул! Говорят, штаб-офицерам, едущим на войну, выдают – всем поголовно – подъемные: три тысячи пятьсот рублей! И жалованье они будут получать тройное. Конечно, им выгодна такая война. И она никогда не кончится!

Или:

– Казак Крючков заколол пикой одиннадцать германских кавалеристов! Если вся наша армия будет так воевать, мы возьмем Берлин к Рождеству. Алексей Николаич, вы были в Берлине – какой там самый лучший ресторан?

У Сергея имелись и специфические заботы. Он стерег свои богатства, время от времени их пересчитывая. Грека беспокоила мысль: как ему легализовать такую прорву деньжищ? Положишь в банк, начальство прознает и станет тягать на дыбе.