Похоже, досталось кому-то еще, всё никак не успокоится начальник… Штабс-ротмистр скрипнул зубами. И ведь главное — за что?! Никто из законопослушных граждан не пострадал. А ежели четверо подданных Российской империи разнесены в клочья — так и поделом им, нечего было баловаться бомбизмом и химичить взрывчатку на съемной квартире. Тем более с непроверенными компонентами… И судьям опять же меньше работы, а то случаются у них иногда казусы — как, например, с госпожой Засулич. Так ведь нет же, начальство порешило, что Канареев все сделал не так, неправильно и противно закону и заслуживает не просто порицания, а сильнейшей выволочки…"

"Именно в этот момент в дверь кабинета штабс-ротмистра, где он предавался негодованию, аккуратно постучали.

Канареев зло скрипнул зубами: «Ну вот, кого-то нелегкая принесла! Скорее всего Петеньку фон Готтена. Небось на мою кислую физиономию полюбоваться пришел. У-у-у, немецкая морда! Точно уже слухи о моей выволочке по отделению разошлись. Да и то, шеф-то орал так, что явно в коридоре слышно было… Однако почему это он не заходит? Похоже, не фон Готтен, тот бы уже ввалился…» И штабс-ротмистр, кашлянув, громко произнес:

— Да, прошу!

Дверь отворилась, на пороге кабинета возник молодой человек в форме флотского лейтенанта.

Штабс-ротмистр озадаченно воззрился на него. Что же такого неслыханного могло произойти, чтобы флотский офицер, белая, так сказать, кость и голубая кровь, оказался здесь, в здании Санкт-Петербургского охранного отделения? Эти же снобы не то что руки таким, как штабс-ротмистр, никогда не подадут — они и заметить не всегда соизволят. Противно, так сказать, их незамутненной дворянской чести.

— Разрешите?

Ого, этот морячок еще и разрешение спрашивает. Интересно…

— Да, прошу вас. — Штабс-ротмистр искривил губы в максимально близком подобии любезной улыбки, то есть сделал все, на что был способен в нынешнем расположении духа.

Моряк вошел и, повинуясь указующему жесту хозяина, опустил свою худую задницу на скрипучий венский стул, стоявший перед столом штабс-ротмистра.

— Итак, чем обязан, милостивый государь?

Моряк глубоко вдохнул, а затем с возникшим в глазах отчаянным выражением произнес:

— Я имею честь пригласить вас для приватной беседы к его императорскому высочеству великому князю Алексею Александровичу.

Штабс-ротмистр ответил не сразу. Пару минут он настойчиво сверлил взглядом молодое и слегка зарумянившееся лицо сидящего перед ним морского офицера.