– Он поднял взгляд, как будто проверяя мою реакцию, а потом сказал равнодушно: – Ну да ладно… лучше спойте нам что-нибудь. Частушку, например. – И поудобнее устроился в кресле.

– По-русски?.. – уточнила я, понимая, что лучше бы тоже попрыгала на одной ноге.

– Можете по-французски – это было бы не менее забавно.

Мне казалось, что я уже слышу смешки за спиной, и не могла не догадаться, что во время моего исполнения их будет еще больше. Впрочем, тут же прозвучал укоризненный голос Андрея:

– Ильицкий, имей совесть.

– Нет-нет, Андрюша, ты ведь сам предложил сыграть в эту игру.

Ну так что, Лидия Гавриловна, вы будете петь?

Мне кажется, я действительно возненавидела тогда этого человека. Его намеки и раньше были обидными, но теперь, после его комментариев относительно гравировки на брошке, они и вовсе стали грязными и совершенно недопустимыми. Ожидать, что после этих оскорблений я стану петь ему частушки, было немыслимым с его стороны.

Памятуя, что Лизавете Тихоновне удалось-таки избежать выполнения заданий, я попыталась отшутиться:

– В другой раз, Евгений Иванович, я нынче не в голосе.

– Тогда и брошку получите в другой раз, – пожал он плечами и моментально убрал украшение в карман сюртука.

– Отдайте! – вскрикнула я, не совладав с собой, и даже сделала шаг к Ильицкому.

Реакция моя, кажется, удивила многих: по крайней мере, гадкая ухмылка сошла с лица Ильицкого. Натали в гневе велела:

– Женя, прекрати! Верни брошку немедленно!

И Андрей заговорил с раздражением:

– Евгений, уже совсем не смешно! Я выкуплю у тебя этот залог… если Лидия Гавриловна не против, разумеется, – он полез за портмоне.

– Да ради бога! – легко согласился тот.

 – У меня как раз наличность кончается.

– Сколько?

Ильицкий пожал плечами:

– А ты бы, Андрюша, во сколько оценил эту штучку? – Смотрел он при этом мне точно в глаза, и взгляд его был еще более отвратительным, чем речи. Щеки мои тотчас вспыхнули. А Ильицкий, не отпуская моего взгляда, наклонил голову и все-таки счел нужным добавить: – Я о брошке, разумеется.

– Довольно! – вскрикнула я громче, чем следовало. От ненависти и возмущения сердце мое колотилось где-то в горле, а лицо пылало. – Желаете частушку? Слушайте!

Право, не знаю, зачем я это сделала.

Унять их неуместный торг? Уязвить Ильицкого? Доказать ему, что я все могу – в том числе и по-русски спеть, коли придется?

Повадки очаровавшей меня крестьянки Настасьи как будто родились во мне сами, из ниоткуда. Я уперла руки в бока, вскинула подбородок и, звонко ударив каблуком о пол, запела что-то из ее репертуара. И вот уж чего не ожидала: на втором куплете за спиной вдруг раздался переливчатый звон гитары – в тон моим частушкам. Я оглянулась – это Михаил Александрович пришел на помощь.