И тотчас отыскал взглядом Эйвазову, которая утомилась чтением стиха и теперь сидела подле окна, затягиваясь папиросным дымом. – Лизавета Тихоновна, я так сразу и не могу выдумать задание, достойное вашего залога… Часики-то золотые, должно быть? – уточнил он.

– Позолоченные, – отозвалась Эйвазова со снисходительной улыбкой, – к тому же не работают. Можете оставить себе, Евгений Иванович.

– Фу, какая вы бука, Лиза, – в манере Натали отозвался тот, убирая, однако, часики в карман. И снова запустил руку в вазу.

Я снова напряглась, не сомневаясь, что на этот раз он точно вытащит мой фант.

Но Ильицкий извлек на свет божий сережку, принадлежащую Натали. Подруга глядела на него исподлобья, справедливо ожидая châtiment[19] за все свои проделки. Но все равно смело признала сережку своей.

– Как долго я ждал этого момента… – хищно выхаживал вокруг нее Ильицкий. И наконец изрек: – Итак, повелеваю, дорогая кузина, вам на одной ноге проскакать из этого угла гостиной в тот.

Право, глупо было ожидать от этого человека, что он дал бы в задание что-то безобидное, вроде пения куплетов или чтения стихов. Но и то, что выдумал он, было не так уж отвратительно.

Хотя я все равно сочла бы подобное унизительным. А Натали, кажется, обрадовалась:

– И всего-то?!"

"С этими словами она чуть приподняла юбки, оголяя щиколотки, скинула свои туфельки и, поджав одну ногу, совершила требуемое. При этом еще и оступилась один раз, живописно упав на руки стоявшему рядом Андрею.

– Вот видишь, и тебя рассмешить очень просто, Женечка!

Закончив, Натали снова обулась и забрала свою серьгу из рук совершенно довольного выходкой Ильицкого.

А потом, к моему удивлению, Ильицкий отставил в сторону вазу и сказал:

– Ну что ж, господа, было и впрямь весело.

В столовой, судя по всему, уже накрывают ужин.

– Да-да, – подхватила Лизавета Тихоновна, – прошу всех в столовую.

Я не решалась сразу напомнить о себе, но все же спросила:

– А… могу я получить назад свою брошь?

Ильицкий взглянул на меня так, будто и впрямь не помнил о моем существовании до сего момента. Но быстро спохватился:

– Не так просто, Лидия Гавриловна…

Он передумал покидать гостиную и снова устроился в кресле, вынимая из вазы мою брошку – последний оставшийся фант.

Покрутил ее в пальцах и зачитал выгравированную на внутренней стороне надпись:

– «Pour ma petite Sophie du la part de Grand T.»[20]. – Как я и предполагала, его французский был ужасен. А потом он спросил: – Так прежнюю хозяйку сего украшения зовут Софи?

– Знать это – и есть ваше желание? – уточнила я со сдержанной улыбкой.

– Наверняка ответ банален и скучен: Софи, очевидно, является вашей матушкой. Мне гораздо интересней, кто такой Большой Т. Особенно учитывая, что батюшку вашего звали Габриэль.