Без приглашения забрался внутрь и уселся напротив нас с дядюшкой. Потом только спросил:

– Вы на вокзал? Дозвольте я провожу, я ведь даже не поблагодарил вас… и вас, Лида.

– Не утруждайтесь, – резко ответила я, стараясь не смотреть на него.

– Что уж ты, Лиди, пускай молодой человек проводит. Не груби. – Платон Алексеевич глядел на меня строго, хотя именно в этот момент мне казалось, что глаза его улыбаются.

Впрочем, я готова была спорить, что Ильицкий не собирался покидать коляску вне зависимости от позволения дядюшки. Коляска тронулась.

– Натали так и не вышла вас проводить? – спросил Евгений зачем-то.

– Натали ненавидит меня.

– Она не умеет ненавидеть. Скоро она все поймет и простит вас, вот увидите.

Я почувствовала, что к горлу снова подступают слезы. Лучше бы он вовсе не поднимал эту тему! Не знаю, когда я смогу думать о Натали спокойно.

– Может быть, поймет, но не простит. Я бы не простила.

– К счастью, она – не вы.

Более мы не разговаривали. Платон Алексеевич пытался поддерживать беседу – до вокзала как-никак путь неблизкий, – но Ильицкий отвечал ему сухо и невпопад, а я делала вид, что и не слушаю их, отвернувшись в сторону.

Однако признаюсь, что тогда в сердце моем с новой силой вспыхнула надежда. Он так бежал за коляской – зачем? Может быть, чтобы сказать те самые слова, которые я так хочу услышать?

Уже на перроне в Пскове, когда денщик Платона Алексеевича давно унес багаж, а большинство пассажиров устроились на своих местах, мы все еще стояли втроем, и мужчины говорили о вещах, неинтересных им обоим.

Когда раздался первый гудок, Платон Алексеевич демонстративно поглядел на часы и заметил:

– Что ж… нам, Лиди, пора бы идти.

– Да, вам пора, Платон Алексеевич, всего доброго! – В голосе Ильицкого чувствовалось нетерпение. Он и сам тотчас понял неуместность своего тона и поспешил добавить с совершенно фальшивой учтивостью: – Еще раз от души благодарю вас за все, Платон Алексеевич.

– Н-да… так пойдем, Лиди? – Платон Алексеевич выжидающе посмотрел на меня. Лишь убедившись, что сейчас я никуда идти не намерена, снова произнес: – Н-да… тогда я пойду один. Найду места. Жду тебя самое большее через три минуты.

Он без слов приподнял шляпу, прощаясь с Ильицким, и направился к вагону, оставив нас наедине. Можно ли на вокзале быть наедине? Пожалуй. В любом случае другим встречающим-провожающим не было до нас никакого дела.

Я нервничала все сильнее, буквально слыша, как тикают часы, отсчитывающие те три минуты. И в конце концов заговорила первая, понимая, что иначе мы так и будем молчать.

– Это ты поджег избу?

– Я, – неохотно признал Ильицкий, – давно нужно было это сделать.

И снова повисло молчание. Я то стягивала, то надевала перчатку и безотчетно посматривала на поезд.