Урядника я застала уже трясущего ручку двери в лжепрачечную.

– Заперто, не трудитесь, – сказала я, подойдя ближе. – Открыть можно либо ключом, либо изнутри.

Паренек обернулся и тут же, увидев меня, несколько оробел: видимо, специализировался он больше на разговорах с дворней, а общение с господами брал на себя начальник.

– Изнутри? – Поборов робость, он теперь старался держаться запросто. – А где тогда второй вход?

– Я могу показать, – ответила я, продолжая его разглядывать и все больше убеждаясь, что мы с этим пареньком-урядником вполне можем помочь друг другу. Решив так, я первой протянула ему руку и представилась: – Лидия Тальянова.

– Кошкин. Степан. – Он осторожно пожал мою руку.

– А по отчеству?

Кажется, я рушила все представления о мироустройстве у этого выходца из крестьян.

– Егорович… – Тот почесал затылок и громко усмехнулся: – Меня, знаете ли, по отчеству отродясь еще никто не звал.

– Привыкайте, Степан Егорович, – улыбнулась я как можно более располагающе, – я наблюдала из окна, как вы допрашивали горничную, и могу с уверенностью сказать, что скоро вас непременно начнут звать по отчеству.

Он смотрел на меня с прищуром и ждал подвоха.

– Так вы мне покажете вход?

Вместо ответа я только многообещающе улыбнулась и повела Кошкина через служебный коридор в холл, к парадной лестнице, и оттуда – на второй этаж. Потом в течение пятнадцати минут беззастенчиво рассказывала о своих наблюдениях, о ночных походах Эйвазовой и о картине, приводимой в движение механизмом, – все, что знала, без утайки. Ну, почти все.

– Во дела… – невольно выдохнул Кошкин, увидев темнеющий за картиной проход.

Но изумление быстро сменилось обычной его настороженностью.

– А зачем вы мне помогаете? – спросил он, прищурившись. – Почему показали ход мне, а не Севастьянову?

– Признаться, вы мне показались более перспективным следователем, чем ваш начальник. Я хочу, чтобы убийцу нашли.

Это правда: я очень этого хотела. Жутко было осознавать, что кто-то из людей, с которыми я ежедневно общалась в усадьбе на протяжении этого времени, кому вполне доверяла, с которыми делилась мыслями и, как думала, давно поняла суть каждого, – что кто-то из этих людей мог совершить подобное с Лизаветой.

Я не могла понять, за что с ней так?.. Да, она не была ангелом, но, по сути, не сделала никому ничего дурного.

Кошкин же, выслушав меня, продолжал цепко глядеть в мои глаза, а потом спросил:

– И еще вы, наверное, хотите, чтобы я рассказывал вам подробности о ходе дела?

Я только улыбнулась, мысленно ставя ему еще один плюсик за сообразительность. И отозвалась:

– Только те подробности, которые вы посчитаете возможным сообщить.

Он отвел взгляд, подумал немного и решительно кивнул. Кажется, мы поняли друг друга.